«Родина-фильм» зовет

@@

Рогозинцы утверждают, что лично снимают партийно-экологическое кино

2005-11-09 / Николай Троицкий







Желание очиститься от скверны и неприглядности может дорого обойтись некоторым партиям.

Фото Евгения Зуева (НГ-фото)

На выборах в Мосгордуму случился громкий скандал. Рекламным роликом партии «Родина» заинтересовались компетентные органы, получившие это произведение искусства от представителей Мосгоризбиркома.

По жанру ролик похож скорее не на видеоклип, а на короткий фильм: с сюжетом, действующими лицами и исполнителями. Два человека, похожие на выходцев с Кавказа, едят арбуз, а потом бросают корки на землю, в том числе и под колеса детской коляски, которую везет москвичка с ярко выраженной славянской внешностью. К гостям столицы подходят лидер партии «Родина» Дмитрий Рогозин и первый номер партсписка этой структуры на московских выборах Юрий Попов. Рогозин предлагает нарушителю: немедленно подними! Тот, к кому он обращается, не реагирует. Тогда Попов спрашивает: ты по-русски-то понимаешь? Далее включается закадровый голос: «Очистим Москву от грязи».

Ролик был несколько раз показан по телеканалу ТВЦ, а потом начались сложности. Руководство канала обратилось в Мосгоризбирком с просьбой дать оценку этому произведению предвыборного искусства с точки зрения политкорректности: нет ли там признаков разжигания межнациональной розни? В смысле – не совсем ясно: от какого именно мусора призывают очистить столицу лидеры «Родины»? Комиссия переадресовала обращение ТВЦ в городскую прокуратуру. «Там есть компетентные специалисты, которые смогут провести экспертизу», – объяснили корреспонденту «НГ» в Мосгоризбиркоме.

@@@
«Родина-фильм» зовет
Арсенал русских царей
В Гатчине оценивали литературных героев
Девушка пляшет, а шарик улетел
Девятнадцать лет спустя
До скорого, мама!
Добро пожаловать, господин Рубенс!

Ежи Кухарский - русский переводчик

@@

Фрагменты биографии знатока Шопена и Сартра

2000-04-14 / Анна Герасимова *Кашкин Алексей Васильевич (1904-1968) - режиссер и актер Театра имени Маяковского.

**Берут Болеслав (1892-1956) - президент ПНР (1947-1952).



Ежи (Георгий) с отцом. 1934 г.

ПОЛЬСКИЙ коммунист Ришард Шаде со своей супругой Юлией нелегально перешел границу в 1924 году. В Советском Союзе ему дали паспорт на имя Степана Вильгельмовича Кухарского. По профессии он был инженер, а жена - выпускница Сорбонны, преподаватель литературы. В России у них было много родственников. Четыре сестры Ришарда также нелегально попали в Советский Союз со своими партийными мужьями. Муж одной из сестер - известный Гжегож Гжегожевский, участник всех партсъездов, которого готовили поставить во главе "советской Польши". Его первым и расстреляли в 1937 году... А во времена Гомулки его именем назвали одну из улиц Варшавы.

Он отказался ехать в Польшу...

Поселили семью Кухарских в Кривоникольском переулке, в доме, где жили одни поляки, впоследствии все репрессированные (сейчас дом снесен, там проходит Новый Арбат). В 1926 году у них родился сын Георгий, по-польски Ежи. И через год Кухарского с семьей послали за границу, он работал в Станкоимпорте, закупал станки. В 1937 году их вызвали в Москву. Уже были арестованы мужья двух сестер и множество знакомых. И жена Кухарского, предчувствуя беду, не хотела ехать. Это не остановило Кухарского, такова были сила его веры...

ПОЛЬША - ГЕОГРАФИЧЕСКОЕ ПОНЯТИЕ

Его арестовали через несколько дней после приезда. Судила тройка. Получил десять лет без права переписки. В том же году в день выборов арестовали его жену Юлию. Когда за ней пришли, она сказала, что будет ждать прихода сестры Кухарского - Чеславы, у которой уже был арестован муж. Чеслава приехала поздно ночью и увезла к себе одиннадцатилетнего Ежи. Через два дня арестовали Чеславу, и Ежи остался со своей старой бабушкой и двоюродной сестрой - пятнадцатилетней Галей. Ежи должен был ездить на старую квартиру подписывать опись конфискованных вещей. Забрали даже его детский велосипед, и его фотоаппарат, и много другого... Он пытался протестовать, говорил, что это его личные вещи. Энкавэдэшник сказал: "Нам виднее". Этот энкавэдэшник и поселился в квартире родителей Ежи.

Ежи, бабушка и Галя стали жить продажей оставшихся заграничных вещей. А главное - продали одну из своих двух комнат актеру Кашкину*. Всего в этой коммунальной квартире жило семь семей. Ежи плохо знал русский, потому что в семье говорили только на польском и французском. Кашкин занимался с ним русским языком и много ему дал в смысле образования. Ежи очень к нему привязался.

В школе Ежи был изгоем. Мальчишки его били, обзывая "троцкист-зиновьевец", а он не понимал, что это значит. Лишь учительница литературы заступалась за него. Остальные говорили, что так и надо. Соседи каждый день бегали покупать газеты и злорадствовали: "Ждем, когда про ваших напечатают". Эти годы Ежи вспоминал как самые кошмарные.

Началась война, и стало как-то легче. Ему уже было пятнадцать лет, он со взрослыми тушил на крыше зажигательные бомбы и почувствовал себя взрослым. Вскоре его послали копать окопы под Волоколамском. Там выдавали табак тем, кто курил, и Ежи начал курить для того, чтобы привезти табак своему другу Кашкину. Так он закурил на всю жизнь. Вернувшись в Москву, он нашел дверь своего дома забитой. Оказалось, что оставшихся жильцов из близлежащих домов переселили в один большой соседний дом. Там не топили и было 8 градусов холода. Умерла бабушка. Галя ушла на фронт медсестрой.

В коридоре висел соседский мешок с урюком, и Ежи, проковыряв дырочку, таскал по одной ягодке. Когда он опух от голода, родственница Кашкина, врач, устроила его в больницу (нервное отделение) на полгода, чем спасла от смерти. После больницы он вернулся в снова открывшуюся школу, где давали бесплатные обеды.

Поступил в Станкостроительный техникум, узнав, что там платят стипендию. Однажды после занятий его вызвали, и человек из органов объявил, что все о нем знает, и предложил стучать на сокурсников. Ежи оставил ранец с учебниками и больше в техникум не пришел. Так закончилось его официальное образование. В шестнадцать лет он пошел получать паспорт. Начальник паспортного отдела спросил, кто он по национальности. Ежи ответил: "Поляк". Тот сказал "Такой национальности нет". Ежи сказал: "Мои родители поляки, значит, и я поляк". Но чиновник ему ответил: "Вы что, забыли слова Молотова: "Польша - это всего лишь географическое понятие". Можете написать себе любую другую национальность". Так Ежи стал русским.

НЕВОЗВРАЩЕНЕЦ

Он устроился на термитно-стрелочный завод фрезеровщиком, где проработал пять лет.

В 1946 году вышел из заключения брат его матери Станислав, которому повезло тем, что его посадили в 1935 году, раньше всех, когда не давали больших сроков. Он получил пять лет. Его ссылка затянулась из-за войны. Помогла ему выйти на свободу жена Берута**, находившаяся в заключении вместе с ним, которую вытащил сам Берут. Выйдя на свободу, Станислав быстро оформил документы на отъезд в Польшу на себя и на Ежи. Но в последний момент Ежи ехать отказался. Он уже не представлял своей жизни вне России. Вернувшись в Польшу, Станислав стал редактором "Трибуна люду" и вскоре умер.

Ежи ходил в библиотеки. Начал писать. Женился в 1951 году на очень искренней, очень естественной девушке Наташе. Она работала архитектором. И был он для нее всю жизнь прекрасным принцем.

В 1956 году родителей посмертно реабилитировали. Ежи работал на радиоиновещании, сделал передачи о Шопене, Рихтере, Нейгаузе, Ведерникове, Свиридове. В 1958 году он начал работать над переводом писем Шопена. Дело в том, что письма Шопен писал по-польски и по-французски. Поскольку Ежи знал в совершенстве оба языка, к тому же был музыковед, переводы поручили ему. И это стало главным трудом его жизни. Первый том писем Шопена с подробными комментариями и именным указателем вышел в 1964 году в издательстве "Музыка". Польские друзья из Шопеновского общества присылали ему письма композитора, находили новые сведения и материалы. Эти письма выдержали три дополненных и расширенных переиздания. Второй том писем Шопена Ежи сдал в начале 90-х годов, но у издательства уже не было денег - оно издавало только ноты...

Он перевел книгу Ворошильского "Сны под снегом", которая вышла в Англии в 1977 году.

В пятьдесят лет Ежи ослеп, но продолжал работать. Жена Наташа выучила польский, читала ему тексты и записывала переводы. Также Ежи помогала Татьяна Зубкова, подруга его дочери Марины. Уже слепой, он с женой три раза ездил в Польшу, где их прекрасно принимали и у него было много друзей.

Он умер от второго инсульта в семьдесят три года 18 января 2000 года.

ВЕЧНЫЙ ПОДРОСТОК

Мы подружились с Ежи, когда мне было пятнадцать лет, ему двадцать девять. Он бесконечно курил, пил очень крепкий чай и почти не ел. Иногда он приглашал меня днем в "Националь", где заказывал свое любимое блюдо "Судак орли". И когда я удивлялась тому, что он ест без хлеба, пояснял: "Зачем? Я же европеец". Когда я бросила школу, от сказал: "Это прекрасный поступок на фоне советской действительности". Худой, с усталым лицом, в нем была врожденная элегантность и аристократизм. И в самой скромной одежде он выглядел в те годы иностранцем. Ежи был настоящий интеллигент - знаток всей мировой живописи, музыки, литературы. И тогда, еще не будучи крещен, называл самой великой книгой на свете Евангелие.

"Мне во многом не повезло, - говорил он. - Но зато всегда везло на людей". Действительно, среди его друзей были такие знаменитости, как Рихтер, Фальк, Фонвизин, Ведерников, Нейгауз.

Ежи был очень независим, всегда имел свое мнение. И он не попадал ни под чье влияние, а доверял только своей интуиции, которая была у него достаточно развита. "Люди все друг о друге чувствуют, только часто сформулировать не умеют", - говорил он.

Он ценил все яркое, не терпел тривиальности. Удивительно чувствовал и всегда старался поддержать чужой талант.

До конца жизни он походил на подростка, был очень смешлив. Любил природу. Говорил, что каждое дерево - это отдельное произведение искусства. Почти каждую неделю выезжал за город, обожал разжигать костры. Часто ездил во Владимир, Суздаль, Ростов Великий, Волоколамск. Очень любил фотографировать русские храмы. Осталась огромная фототека.

Он не боялся беспощадного самоанализа. "Может, лень и есть мое призвание", - говорил он.

Из Нижнедевицка, где Ежи летом жил у тещи с женой и новорожденной дочкой, он мне писал: "Тут я бы мог ничего не делать (или так кажется). Смотреть на небо, как деревья, как что растет. Слегка возиться по хозяйству - читать, думать, курить и пить чай. И так всю жизнь. Мне кажется, что мог бы и не надоело бы. Иногда что-нибудь написать, какой-нибудь пустячок, десять фраз. Писать их месяц. Но быть уверенным в каждом слове, в каждой интонации. И помногу бы спал или лежал".

Ему и в голову не приходило оправдывать недостаток жизненных сил своим голодным детством и исковерканной юностью. Он обладал врожденным благородством и никогда не жаловался.

Для себя, безо всяких надежд опубликовать, он перевел "Стену" Сартра и мне прочел. Мне тогда Сартр не понравился. Показался каким-то противным, антиэстетичным. Зато динамичный Дос-Пасос, которого Ежи мне дал, понравился. И когда моя мама спросила: "Что ты читаешь?", я ответила: "Ты этого писателя не знаешь". - "А вот и знаю, - возразила она, взяв книгу. - Он останавливался у меня в доме, когда приезжал в Москву в 1929 году. Тогда я была замужем за Фадеевым, и мы жили на Тверском бульваре во дворе теперешнего Литинститута. Это очень оригинальный писатель. Он был похож на музыканта. Очень пил. Ему здесь быстро стало скучно. Он сказал: "Вы живете, как нищие, а держите домработницу, а у нас только у богатых есть прислуга". И ко мне он был неравнодушен, даже очень активно ухаживал".

Когда я это рассказала Ежи, он заметил: "Дос Пасос после этой поездки быстро превратился из официального друга Советского Союза во "врага".

Незадолго до потери зрения Ежи крестился. Трудно себе представить, насколько безгранична стала бы для него охватившая его тьма, если бы он не пришел к вере. Вспоминаются слова Тертуллиана: "Христианами не рождаются, а становятся".

Когда Ежи ослеп, его чувствительность усилилась. У него как бы открылось внутреннее зрение. Помню, мы смотрели работы одного художника и Ежи делал очень точные замечания. Я сказала: "Ты же ничего не видишь". - "Но я чувствую", - ответил он. Он мог многое рассказать о незнакомом человеке, взяв его за плечо и даже держа перед собою чью-нибудь фотографию. "Страдать полезно", - сказал он в одну из последних наших встреч.

С самого начала Перестройки он говорил: "Не обольщайтесь". Не поверил ни Горбачеву, ни Ельцину, пришел в ужас от событий 1993 года. И политику последних лет назвал сознательным геноцидом русского народа.

@@@
Ежи Кухарский - русский переводчик
Жить в России
История с бомбицыной
Каменный гость
Культурный голод телевидения
Любовь Валерия Гергиева
Медведев в акварели

Модерна кованая вязь

@@

В Пушкинском музее открылась выставка фотохудожника Кати Голицыной

2006-09-04 / Ирина Осипова



Новая серия фотографий Кати Голицыной «Природа линий. Московский архитектурный модерн», выполненных в уникальной авторской технике, посвящена одному из самых красивых стилей в истории архитектуры.

Современное искусство – явление специфическое. Оно, как правило, для посвященных, для тех, кто понимает, для тех, кто «в теме», в тусовке и во Фрейде заодно. В нем есть эпатаж, концепция, новое слово, современные веяния, какие-то бог весть какие открытия и прочее, и прочее. О нем принято рассуждать с умным и серьезным видом, произнося много заграничных слов и углубляясь в философские размышления. И за всем этим как-то забывается, что произведение искусства может быть просто красивым. Может быть стильным, безупречным в исполнении и совершенным в своей гармонии. На него может быть просто приятно прийти посмотреть в выходной день. Посмотреть и получить удовольствие.

@@@
Модерна кованая вязь
На полпути от Москвы до Пекина
Наноискусство пауков
Не фильм
Некоторые любят погорячее
Олег Ефремов. 1927-2000
Падение в Берлине

Перемещенные ценности готовы к перемещению

@@

Передача Германии рисунков из бременского Кунстхалле может нанести материальный ущерб России, но еще больший - авторитету Владимира Путина

2000-04-29 / Григорий Заславский



Леонардо да Винчи: печально я гляжу...

СЕГОДНЯ в 17.00 в Екатерининском дворце в Царском Селе в присутствии исполняющего обязанности президента России Владимира Путина, многочисленных гостей - официальных лиц России и Германии - состоится торжественный акт передачи фрагментов Янтарной комнаты. Небольшое панно из рук государственного министра при федеральном канцлере, уполномоченного федерального правительства Германии по делам культуры и средств массовой информации Михаэля Наумана перейдет в руки избранного президента России Владимира Путина. Надо полагать, что комод, который когда-то также стоял в Янтарной комнате, во время войны был вывезен в Германию и теперь прибыл в Россию тем же спецрейсом из ФРГ, буквально из рук в руки передавать не будут. Но комод - еще один подарок Германии России. Подарок, думается, не случайно приуроченный к юбилею Победы.

Россия выступает с ответным жестом доброй воли. Оспорить следующее замечание трудно, и все же позволим усомниться в том, что Германия решилась бы на жест доброй воли в одностороннем порядке. Хотя в официальных разговорах стараются обойтись без слова "обмен", а министр культуры России Михаил Швыдкой даже специально сказал, что речь может идти лишь о совпавших по времени дружеских актах, взаимных возвращениях, это самое совпадение все равно заставляет воспринимать следующие друг за другом "передачи" в одной связке.

Итак, в ответ на небольшой (а вообще-то - крошечный) фрагмент Янтарной комнаты и комод Россия передает Германии свидетельство на право вывоза 101 произведения графики из собрания бременского Кунстхалле. Этот самый документ вчера был передан г-ну Науману министром культуры России Михаилом Швыдким. Сделано это было по-деловому, в рабочем порядке, внутрикабинетно.

По российским законам, чтобы вывезти за границу какое-либо произведение искусства, надо получить на то разрешение в Министерстве культуры. Оно получено. Но ясно, что вопрос решался на самом высоком уровне. Насколько нам известно, обещание дать такое разрешение было получено осенью прошлого года. И на самом высоком уровне - от Бориса Ельцина. Теперь наконец стало понятно, что имел в виду советник по культуре посольства Германии, когда, отказываясь от интервью, заявил летом прошлого года корреспонденту "НГ" о неких переговорах по перемещенным ценностям, которые проходят не на его, а на гораздо более высоком уровне, и что дело "конкретно движется в правильную сторону" (см. "НГ" от 17.08.99). Афишировать переговоры было не в интересах Германии, и, надо признать, конфиденциальность удалось сохранить почти до последнего.

Итак, свершилось. Вернее, "первая половина" уже свершилась вчера в стенах Министерства культуры России. Второе событие состоится сегодня в музее-заповеднике "Царское Село". Сегодняшние торжества обставлены именно как праздник. Из вчерашней выдачи разрешения на вывоз сделать праздник не удалось. Справедливо ли это? Думается, да. Но даже если речь идет не о передаче, а об обмене, странно все же, что первый шаг "потребовался" с нашей стороны. В преддверии юбилея Победы - странно тем более.

Но главная странность - не в этом. Поговорим о деньгах. Германия передает России фрагмент Янтарной комнаты и комод. Цена последнего известна - 50 тысяч марок. Цена фрагмента - также невелика (хотя, конечно, высока). Россия же "в обмен" передает 101 рисунок старых мастеров, и среди них - рисунки Кранаха, Дюрера, Леонардо да Винчи.

Происхождение этой коллекции довольно туманно. В марте 1993 года гражданин России передал в посольство ФРГ в Москве 56 произведений печатной графики и 45 рисунков для последующей передачи в Художественное общество Бремена, из музейного собрания которого они происходят (а хранились до войны в бременском Кунстхалле). Детали этой сделки противоречивы и не подкреплены необходимыми в таких случаях документами. Ничего не известно о дарителе и условиях, зафиксированных в акте передачи. Туманны мотивы поступка. А ведь речь - о коллекции фантастической стоимости (хотя министр культуры России почему-то настаивает на том, что рисунки Кранаха и Леонардо недороги и что при желании их легко найти в нужном количестве на антикварном рынке). Тревогу должно было бы вызвать и то, что при передаче в немецком посольстве, кроме анонимного дарителя и атташе по культуре посольства ФРГ, находились такие одиозные фигуры, как г-да Акиньша и Козлов, когда-то приложившие немало сил к раскрытию государственных секретов (в то время - СССР). Последний, кстати, давно перебрался на жительство в Германию.

На все запросы, в том числе официальные, максимум, что удавалось узнать, - что имя анонимного дарителя - Петр Петрович и что он умер два года назад и похоронен в Москве. Относительно коллекции известно лишь, что она (предположительно!) была вывезена военнослужащими советской воинской части, расквартированной в мае 1945 года в замке Карнцов, где хранились эвакуированные нацистами музейные коллекции.

Действительно, указанные в акте передачи произведения не фигурировали ни в одном из списков культурных ценностей, перемещенных в рамках компенсаторной реституции. И значит, не могут быть отнесены к категории перемещенных ценностей, подпадающих под определения Закона "О культурных ценностях, перемещенных в Союз ССР в результате Второй мировой войны и находящихся на территории РФ", а, скорее всего, являются личными трофеями. Скорее всего. Точной информацией ни мы, ни, кажется, Министерство культуры, ни даже компетентные органы в настоящее время не владеют. И тем не менее дают разрешение на вывоз. Таким образом, вчерашние слова Михаила Швыдкого о том, что "впервые в истории российско-германских отношений перемещаются культурные ценности из России в Германию и из Германии в Россию на совершенно законных основаниях", не кажутся совершенно верными - в части законности перемещения из России в Германию.

Редакции стало известно, что вопрос о выдаче разрешения обсуждался вплоть до вечера четверга, когда министр культуры вновь собирал всех причастных к "реституционному вопросу" чиновников. Тому были веские причины. И, в общем, были причины повременить - до выяснения всех обстоятельств. Без знания происхождения коллекции, имени и мотивов дарителя такая передача выглядит сомнительной - с точки зрения учета интересов России. Даже в Министерстве культуры не исключают, что после того, как уже состоится вывоз рисунков в Германию, обнаружится "криминальный след" в их судьбе. Вряд ли России выгодно в "обмен" на комод и кусочек Янтарной комнаты выдавать разрешение на вывоз коллекции, стоимость которой не в десять, а в сто и более раз выше немецких даров. То есть речь идет - о неравноценности, которой в межгосударственных отношениях быть не может.

Но, видимо, было уже поздно отступать. На наш взгляд, столь поспешный отказ Министерства культуры от еще одной, в данном случае едва ли лишней экспертизы (речь идет хотя бы о приблизительной оценке стоимости перемещаемой коллекции) - большая ошибка. Совершая ее, министерство оказывает дурную услугу исполняющему обязанности президента. В министерстве, кстати, утверждают, что экспертиза была. Но Ирина Антонова, директор Музея им. А.С. Пушкина и один из самых авторитетных экспертов в этом вопросе, ничего о ней не знает.

Хорошо, что Владимир Путин максимально дистанцировался от российской "половины" церемонии взаимных дарений. Плохо, что нельзя было внести принципиальную "правку". Конечно, хорошо, если у президента будут хорошие отношения с Германией, но совсем не хорошо, если этот успех будет достигнут за счет ухудшения его "отношений" с Россией.

@@@
Перемещенные ценности готовы к перемещению
Петербург устал...
Портрет мотоцикла
Президент РЕК: "Ираку проще ударить по Израилю"
Пушкин прибыл на лошадке
Работа с роскошью
Реституция пошла по этапу

Роман как нравственный поступок

@@

Семен Файбисович о нарушении существующих конвенций

2003-03-14 / Сергей Шаповал Семен Файбисович - известный художник, стиль которого арткритики квалифицировали как фотореализм. Выходец из художественного андерграунда, в начале 90-х он стал активно выставляться и в России, и на Западе. Потом оставил живопись, занялся фотографией, начал писать - вначале публицистику, а затем и прозу. Успех ждал его и на новых поприщах: Файбисович стал лауреатом фотоконкурса "Серебряная камера", его повесть "Дядя Адик" получила премию журнала "Знамя", сборник публицистики "Русские новые и неновые" и роман "История болезни" побывали в шорт-листе премии Андрея Белого, сейчас "История болезни" находится в списке произведений, номинированных на премию "Национальный бестселлер". Именно об этом романе наш сегодняшний разговор. Книга, в которой автор повествует об уходе жены от него, на многих произвела шокирующее впечатление: рассказ оказался столь откровенным, а местами и беспощадным, что вызвал отторжение и у людей, не имевших отношения к описываемым событиям. Не говоря уж о тех, кто в романе описан.



- Семен, ваш роман у многих вызвал резко негативную реакцию, вас осуждают за излишнюю откровенность, что изначально легко можно было предположить. Что вами двигало при его написании?

- На эту тему я написал текст, который, к моему удивлению, изъявил желание напечатать журнал "Знамя". Там как раз я отсекаю все художественные аспекты и говорю о нравственной стороне проблемы. Отвечая на ваш вопрос, могу сказать, что эта вещь появилась на свет потому, что она не могла не появиться. В какой-то момент передо мной оказался простой выбор: либо покончить с жизнью, потому что она стала невозможна, либо попытаться заново родиться, издав вопль. В конце концов я выбрал второй вариант и так оказался автором этого романа. Что касается называния в книге всех персонажей своими именами - а это один из главных ее моментов, вызвавших неприятие, - то поначалу я даже не задумывался над этим, у меня просто не было других идей. Потом все читавшие текст в рукописи указали мне на эту проблему, и пришлось проанализировать ситуацию, которая оказалась простой. Автор-герой книги выясняет отношения, в общем-то, не с людьми, а с Ним, и выясняет их предельно жестко: на кону что-то вроде существования бессмертной души, и игра пошла в открытую - а как еще предстоять тому, кто, по твоему собственному ощущению, все знает, видит и т.п.? А, называя все своими именами, в том числе инкриминируемое Ему, не называть поименно участников событий глупо, мелко и безнравственно: весь смысл разговора ведь в том, чтобы все проговорить и договорить до конца, а там, - что будет, то и будет.

- Ваш поступок можно трактовать как крайне эгоистический: вам больно, вам необходимо сказать всю правду, а то, что эта правда задевает людей, живущих рядом, в сферу ваших размышлений не входило.

- Разумеется, эгоизм здесь присутствует: подставляя себя, я подставляю и других людей. Но так ли уж правы те, кто считает необходимым подавить в себе потребность в очищении - пусть даже немилосердным образом? Намного ли хуже тот, кто стремится через очищение найти основание - в том числе и нравственное - для дальнейшей жизни, в сравнении с тем, у кого такой потребности уже нет? Это вопрос открытый. Я не могу настаивать на своей абсолютной правоте, но утверждаю, что такая проблематика существует.

- Есть еще одна сторона проблемы: вы освободились, написав текст, но он мог существовать в виде красивой рукописи, которую прочтут ваши друзья и знакомые, однако вы решились на ее публикацию.

- Да, в разных контекстах текст существует по-разному. Когда мои друзья прочли рукопись, реакция была примерно одинаковой: вещь замечательная - публиковать не надо. А я подумал: если вещь замечательная, почему не надо публиковать? История литературы свидетельствует, что "вызывающие" тексты рано или поздно все же публикуются. У отчуждения произведения от его создателя есть своя внутренняя логика, и через какое-то время мне показалось, что мое произведение имеет право на публичное существование. Правда, когда спустя три года книга вышла, друзья прокомментировали это событие довольно сурово: поздравляем, но не одобряем.

- Последствия публикации оказались достаточно странными. Прочитав роман, я позвонил вам, и вы сказали, что после выхода книги у вас сильно поменялся круг общения. Причем отвернулись и те, кто описан вполне доброжелательно. Как вы объясняете это явление?

- Знать, недостаточно доброжелательно - по их мнению. Но вообще сейчас ситуация устаканивается. А "перепутаница" - взаимопроникновение и взаимовлияние искусства и жизни - одна из ключевых тем самого романа. Одним из важных мотивов, побудивших меня к его написанию, было именно ощущение превращения твоей собственной жизни в произведение искусства, когда ты начинаешь чувствовать себя в ней персонажем чужой постановки и твои поступки оказываются детерминированными логикой уже не твоей жизни и натуры, а этого произведения. Тут есть обреченность и "неестественность", и, стремясь к свободе и естественности, ты стремишься освободиться от этого морока; отчасти с этой целью создаешь произведение собственного искусства, но тут уже оно начинает влиять на твою жизнь. Такая вот карусель: "взаимовлипание" виртуального и витального составляют, мне кажется, важный элемент сегодняшнего сосуществования искусства и жизни.

- В круг вашего общения входили люди, составляющие сегодняшнюю интеллектуальную элиту. Меня удивляет, что они отбросили все эстетические рассуждения и отнеслись к вашему тексту как к нехорошему поступку.

- Я думаю, что людей не устроила сама "сверхзадача", которую я решал в тексте, - назвать вещи своими именами. В нашей жизни слишком много мифологии, поэтому установка на внелегендный, "непарадный" взгляд, мягко говоря, не приветствуется. Каждый человек, принадлежащий к творческой элите, создает свою легенду, в этом процессе иногда возникают взаимные претензии, но сор из избы не выносится. Возникла некая конвенция, которую все признают. Я эту конвенцию нарушил. Думаю, при всех моих чуть ли не признаниях в любви к своим друзьям, они себя увидели в романе не совсем такими, какими им хотелось бы быть в глазах публики, - есть у меня такая гипотеза, объясняющая, почему обиделись положительные герои.

Впрочем, все это теперь скорее их проблемы, и я не чувствую себя сильно виноватым: я не собирался их "подставлять", а просто был обречен рассказать "как было". Моя проблема - сыновья, и перед ними я действительно чувствую свою вину. Старшего, которому 16 и который все читает, я попросил не читать этот роман, и он обещал, а младший еще маленький. Остается надеяться, что они прочтут мои "страшные" откровения о своих ближайших родственниках в том возрасте, когда это чтение уже не травмирует их психику, и они смогут что-то понять и простить мне на основании собственного жизненного опыта, в том числе и опыта любви. А может, к тому времени случатся и перемены в общественной морали, в силу которых говорить о дурных поступках будет уже не настолько предосудительней, чем совершать их. Ведь реакция на мой текст позволила мне осознать серьезную, как представляется, угрозу "порядочной" жизни, заложенную, как бомба замедленного действия, в существующую мораль "порядочных людей", потому как чем большее количество "неприличных" поступков выводится из зоны артикуляции - из зоны приемлемого для обсуждения, тем больше возможностей для совершения таких поступков. То есть мы сплошь и рядом оказываемся в ситуации, когда можно делать всякие гадости ровно потому, что говорить о них "неприлично".

- Доносились ли до вас отголоски реакции людей, зла на которых вы не скрывали? Сергей Пархоменко, к которому ушла ваша жена, вас не вызывал на дуэль?

- Нет. Единственное, мне рассказали, что в бытность Пархоменко редактором "Еженедельного журнала" там была введена цензура на упоминание моего имени. А оно появлялось то в шорт-листе престижной премии Андрея Белого, то среди лауреатов модного фотоконкурса "Серебряная камера", то еще одна заметная книжка вышла - сборник ранней прозы "Невинность", не говоря уже про выставки и т.п., в общем, сотрудникам отдела культуры не раз приходилось "вымарывать" меня, "обходить" или старательно не замечать.

- Какую роль в вашей жизни играет любовь?

- Большую. Ей я обязан в числе прочего значительной частью того, что мне удалось сделать. Любовь, даже если она несчастная, возбуждает силы, которые формируют личность, в том числе и творческую: я это понял и почувствовал при первом же наплыве этого чувства в далекой молодости, поэтому всю жизнь охотно отдавался любви без оглядки и каких бы то ни было расчетов. Предназначение человека состоит, мне кажется, в том, чтобы прожить свою собственную жизнь - доверчиво и естественно, так что в моей системе координат просто нет никаких резонов, которые заставляли бы избегать любви.

- Вы верите в безответную любовь?

- Не уверен, что это вопрос веры: просто как раз мой случай. Бывало, меня любили, а я ни разу не смог ответить взаимностью, а те, кого я любил "по-настоящему", мне ни разу не ответили. Кстати, именно это в значительной степени извиняет в моих глазах действия моей жены и даже оправдывает их: если нет любви, а натура не склонна к преданности, то, действительно, зачем маяться, с какой стати…

@@@
Роман как нравственный поступок
Самое научное искусство
Существует ли "кодекс чести" антикварного дилера?
Человек большого пространства
Черти на болоте