"Ловец красок" Тархов

@@

Любимый художник Малевича сегодня в России почти неизвестен

2003-04-14 / Мария Кормилова



Воскресить известность Николая Тархова Третьяковская галерея пытается открытием выставки "Самостоятельная республика живописи". Этими словами охарактеризовал творчество одного из своих любимых художников Казимир Малевич.

Не только для прессы, но и для кое-кого из энтузиастов-организаторов экспозиции открытие творчества Тархова стало сюрпризом. А самым большим сюрпризом оказалось соотношение числа известных имен в жизнеописании Тархова и масштаба его нынешней безвестности.

Выставку, включающую работы Тархова, посетил в свое время молодой тогда еще Марк Шагал. Он оказался в числе зрителей, сумевших оценить необычные работы художника. А после стал близким другом Тархова. В Музее современного искусства в Париже есть небольшая работа Шагала, выполненная сразу после приезда во Францию и изображающая встречу с Тарховым: оба художника, две бутылки, играющие дети, спиной к зрителям жена хозяина дома.

Тархов, большую часть жизни проживший во Франции, на пике известности не использовал многих возможностей. Он испортил отношения с Амбруазом Волларом, не сойдясь с ним в цене на свои работы, а с Дягилевым - не пожелав разменивать талант на декорации и костюмы. И тем не менее, попав в "столицу живописи" Париж, Тархов буквально за год-полтора достиг высшего уровня мастерства. Любопытно, что его творчество оценили французские коллеги. Даже в высшей степени взыскательный Андре Дерен приобрел картины Тархова.

Художник присылал свои работы и на родину. Они демонстрировались на выставках "Союза русских художников", "Мира искусства". Александр Бенуа писал, что Тархов "в буквальном смысле слова "ловит" краски и их отношения".

Умер "ловец красок" в нищете и забвении в пригороде Парижа, задолго до смерти перестав писать.

После смерти художника его работы выставляли в ЦДРИ рядом с картинами Константина Коровина (его мастерскую Тархов посещал в молодости), в Музее изобразительных искусств им. Пушкина. Но там, среди зарубежной живописи, полотна нашего земляка не воспринималась.

В постоянной экспозиции Третьяковки представлено несколько полотен Тархова, благодаря которым он сейчас известен специалистам. Галерее принадлежат 15 его работ. 5 из них во время открытия нынешней выставки были принесены в дар спонсорами. С их же помощью удалось собрать около 100 картин из зарубежных и московских частных собраний, наладить сотрудничество с Музеем Пти Пале в Женеве.

Основатель этого музея Оскар Гес в конце 50-х годов расстался с бизнесом и занялся коллекционированием работ постимпрессионистов. В особенности его интересовало творчество иностранцев, прочно обосновавшихся в Париже. Работы Тархова Гес искал по всем аукционам и частным собраниям. Именно Гес возил эти картины в Пушкинский музей, в Нью-Йорк, Калифорнию. И именно эта коллекция, перешедшая к сыну Оскара, Клоду Гесу, легла в основу выставки в Третьяковской галерее.

Представленные здесь полотна относятся к разным периодам и стилям творчества Тархова: импрессионизму, постимпрессионизму, фовизму. Несколько его парижских бульваров ("Бульвар Сен-Дени", "Толкотня на бульваре", "Бульвар в движении") импрессионистического периода не могут не напомнить "Улицу Сен-Дени" и "Бульвар Капуцинок в Париже" Клода Моне, "Бульвар Монмартр" Писсарро. Полотна Тархова "Сена утром" и вечерние "Шаланды на Сене" близки друг другу по композиции и соотносятся с экспериментами Моне со светом и тенью. "Клодмонизмом" шутя называют творческую манеру Тархова в работе над картинами "Закат на море", "Ворота Сен-Дени".

Другие полотна напоминают манеру Ван Гога, его цветовую гамму. Это изображения сельского труда: "Работа в поле", "Закатное солнце над пашней", сочетающие мазки с широкими полосами, "Солнце с радугой" с расходящимися вокруг него дугами.

В качестве моделей для сельских картин Тархов не гнушается свиньями, козами, петухами ("Крестьянский двор", "Козы на пастбище"). А среди домашних животных он предпочитает кошек ("Кошки у окна", "Дети и кошка у окна"). Интересно, что 5 работ Тархова ("Кошка умывает нос", "Кошка в цветах", "Кошка в красном", "Две кошки в окне" и "Две кошки едят") хранятся в амстердамском Музее кошек наряду с полотнами Рембрандта и Пикассо, посвященными семейству кошачьих.

@@@
"Ловец красок" Тархов
Бешеная лисица нападает первой
Власть, как всегда, ошибалась
Где осядут миллионы?
Где разошлись пути астрологии и астрономии?
Гении неолитической революции
Домашней кошке нужен... колумбарий

Домашние животные и Государственная Дума

@@

Повесть о том, что нельзя купать кошек в фонтанах и красить собак в цвета российского стяга

2008-05-28 / Алкей



Я очень люблю нашу Государственную Думу. И самих депутатов – всех до единого, включая даже оппозицию. И принимаемые ими законы. Вот нравится мне наша Государственная Дума. И за то, что она государственная, и за то, что дума. Хотя кое-кто ее действиями все еще недоволен. Из пальца, мол, законы высасывают. Пустяками, дескать, и ерундой занимаются.

Что на это сказать? Клевета, кромешная клевета. С другой стороны, совершенству нет предела, и даже работу нашей Думы можно улучшить. К тому же есть положительные примеры. Вот, например, в Саранске, столице Мордовии, местные депутаты приняли в первом чтении «Правила содержания домашних животных». Это, родные мои, не документ, а песня. Песнь песней, достойная самого Димы Билана. Жителям Саранска отныне запрещено держать более двух собак и двух кошек в одной квартире. Интересно, а можно держать трех собак и одну кошку? Трех кошек и одну собаку? А если квартира из пятнадцати комнат и двухэтажная? И, кстати, если собака ощенится, а кошка окотится? Топить тех, кто не укладывается в лимит?

Впрочем, это не все. Запрещено появляться с животными на территории торговых организаций, ресторанов, учебных заведений, пляжей, детских и спортивных площадок. Нельзя – это мне особенно нравится – купать кошек в городских фонтанах. Запрещены также собачьи бои и разведение животных ради шкур и мяса. Чудесный закон. Собак в фонтанах купать, видимо, можно, и кошачьи бои тоже, судя по всему, разрешены.

И, думается, что закон неплохо бы дополнить. Такими, например, правилами. Нельзя красить собаку в бело-сине-красный цвет. Запрещено называть кошку именем Единая Россия, а потом ругаться на нее и бить ноутбуком. Нельзя учить домашних животных гимну Российской Федерации.

Нельзя купать кошку в фонтане. Ага. Следует ли из этого, что в бассейне, колодце, водохранилище, луже и ином водоеме – можно? И вообще, вы купали когда-нибудь кошку? По-моему это уже – подвиг. Пусть и бессмысленный, но именно подвиг. А прославленные мордовские лагеря? Их что же теперь, не охранять? Или кошками их охранять? Чтобы они беглецов замяукивали и расцарапывали? Ведь у нас теперь не собака, а кошка – самое главное после медведя животное.

@@@
Домашние животные и Государственная Дума
Драма с собачкой
Жизнь переписчика стоит 5000 рублей
История советской рыбы
Каштанке такое не снилось...
Кладбище домашних животных
Коварные санитары тундры

Колониальный стиль

@@

Что общего между Гаити и Россией?

2001-03-22 / Надежда Кожевникова







В опубликованной некоторое время назад в 'Денвер Пост' заметке корреспондента Ассошиэйтед Пресс сообщалось, что в Гаити, недавно еще кипевшем от наплыва представителей международных организаций, ситуация резко изменилась: большинство иностранцев уже уехало, остальные, что называется, сидят на чемоданах. Генеральный секретарь Кофи Аннан объявил о закрытии там миссии ООН. С 1994 г. на помощь Гаити США затратили 2,3 млрд. долл. Но, увы, благие намерения не увенчались успехом.

А начата корреспонденция с упоминания отеля 'Олоффсон' в центре Порт-о-Пренса, чуть ли не вчера еще переполненного и вдруг опустевшего. Название отеля читателям 'Денвер Пост' - а уж россиянам тем более - вряд ли что-то навеет. А вот мне - еще как! Первого мая 1996 г. мы с мужем прибыли в Порт-о-Пренс и прожили там четырнадцать месяцев. Насколько знаю, до того никто из соотечественников в Гаити не бывал.

Считается, что именно 'Олоффсон' Грэм Грин вывел в романе 'Комедианты'. Архитектурный памятник эпохи Папы Дока, диктатора Дювалье. Корреспондент 'Ассошиэйтед Пресс' сравнил его с тортом, а у меня, когда впервые там оказалась, возникли, казалось бы, совершенно далекие ассоциации. Что-то дачное, подмосковное, из тех построек, что возводились в тридцатые годы в поселках типа Серебряный Бор, описанного в повестях Трифонова. Позднее сходство это вполне подтвердилось. Хотя вроде бы, ну что могло быть общего у могучей державы с островом в Карибском море?..

Когда муж получил туда назначение в качестве главы делегации Международного Красного Креста, а я вызвалась его сопровождать, наше женевское окружение, состоящее из сотрудников международных организаций, сочло меня за камикадзе: из благополучной Швейцарии добровольно съехать в беднейшую из стран?! В их воображении, верно, рисовались грязь, нищета, отсутствие элементарных удобств, куда я с головой рухну. Но, как выяснилось, они ошибались.

Теперь знаю уже не из книг, не из фильмов, а на собственном опыте, что такое колониальный стиль. И почему в некоторых странах, называющихся демократическими, такой стиль не изживается и, по-видимому, никогда не изживется.

В Гаити канадка Сесиль, взявшаяся меня опекать, дала ценный совет: 'Пока едешь в машине, не смотри по сторонам'. Что она имела в виду, обнаружилось скоро. Именно при ужасающем состоянии безропотного большинства меньшинство может себе позволить жить в такой наглой роскоши. Очень богатым и в странах, ничего не производящих, все доступно, все можно приобрести, что есть в Европе, Соединенных Штатах. И даже сверх того.

На днях у меня состоялась беседа с приятелем, дипломатом, работающим в Нью-Йорке. Он из тех, кто воплотил известный призыв выпускников МГИМО: жизнь дается один раз и прожить ее надо заграницей. Но как выяснилось, теперь его взгляды переменились. Штаты стали скучны, противны ханжеством, лицемерием. Зато он в восторге от Москвы, где его сын прекрасно сработался с одной столичной командой. Поэтому папе бедных увидеть в столице не пришлось. Пожалуй, они уже вымерли, выразился он вполне добродушно.

А вот рестораны московские, обслуживание там, тусовки его потрясли. Участвовать в пире во время чумы показалось ну очень заманчивым. Сообщил доверительно, за сколько можно любую красотку 'снять' - в долларовом эквиваленте ну сущие пустяки! А я, слушая его 'патриотический' захлеб, вспомнила Гаити.

В тамошних ресторанах лангусты не считались деликатесом, меню с французскими винами по толщине походило на энциклопедический словарь, вышколенные официанты за доллар готовы были выбить чечетку. В том же 'Олоффсоне' такие тусовки устраивались, что машины парковали аж за квартал. Мы с Андреем однажды продержались там до пяти утра, а гульба была еще в самом разгаре. В частном клубе 'Петьен-вилль' бокалы с шампанским подавались плавающим в бассейне, команда тренеров-асов любого бездаря могла обучить вполне прилично играть в теннис. Или в гольф. Или научить стрелять из лука. Райская жизнь, не правда ли? При условии, если действительно не глядеть по сторонам...

Тогда можно и не догадаться, что в стране, скажем, отсутствует такая мелочь, как система водоснабжения. Вода в контейнерах завозится тем, кто может себе это позволить. Остальные - их девяносто процентов, если не больше - собираются толпами у водонапорной колонки. Лачуги, в которых они существуют, слеплены из непонятно какого материала, без окон, с зияющим проемом, больше похожим на лаз, чем на вход. Ни электричества, ни газа в этих зонах 'народной жизни' тоже нет. Еду готовят на древесном угле, в результате повырубили все деревья. Началась эрозия почвы; чтобы этот процесс хотя бы приостановить требуются гигантские затраты.

Дороги разбиты полностью, говорят, их не ремонтировали с момента падения режима Дювалье. По ним на бешеной скорости, как тараны, мчатся джипы и прочее, что транспортом трудно назвать. Но пока колеса не отвалились, они тоже участвуют в общей гонке, полагая, что те, кому дорога жизнь, позаботятся о ней сами.

Иные не успевают - ослы, например. На раздавленных собак вовсе внимания не обращают. По моим наблюдениям, количество бездомных домашних животных - верный признак одичания общества. Стаи истощенных, отчаявшихся собак видела в постперестроечной Москве. Очень мной уважаемый ветеринар объяснил, что они оказались брошенными не только потому, что их хозяев реформы 'сломали', но и по причине прямо противоположной: 'новые русские' возжелали престижных пород, но когда оказывалось, что щенки забот требуют, выставляли их за дверь.

И еще о Гаити: его столица была задумана как портовый город, и море синеет так соблазнительно, но чтобы в нем искупаться, надо проехать два с половиной часа. Ближе все настолько отравлено, загажено, что даже мальчишки в воду лезть не решаются. И все это сделали не иноземные захватчики, а собственноручно граждане республики, освободившейся от колонизаторов аж двести лет назад, но оставшейся, как и прежде, страной рабов.

Понимаю, что могу рассердить соотечественников, но, наблюдая беды Гаити, я узнавала и нашу, российскую беду. Узнавала знакомый, что называется до боли менталитет, гордыню, вспыльчивость, одновременно с животным долготерпением. Алчное выхватывание подачек вместе с ненавистью к тем, у кого их берут. Готовность винить кого угодно, но не самих себя.

Кофи Аннан принял решение о закрытии миссии на Гаити, после того как в августе минувшего года сотрудника ООН, отвечавшего за транспорт, выволокли из машины и расстреляли в упор. Зато местные нувориши, состряпавшие колоссальные состояния на наркобизнесе, в своих виллах-дворцах могут спать спокойно. И Жана-Бертрана Аристида, уже страну грабанувшего, еще раз избрали президентом в результате всенародного - а как же, демократия! - голосования.

@@@
Колониальный стиль
Кому мешает дикий северный олень?
Красно-белое с яблочным вкусом
Крокодил нуждается в прописке
Метаморфозы Арчимбольдо в Париже
Меху – нет!
Московскому телефонному справочнику исполнилось 100 лет

Национальные особенности губернаторских кампаний

@@

Предвыборная гонка в Санкт-Петербурге похожа на калифорнийскую

2003-08-11 / Максим Гликин







Звездные фавориты в номинации 'Выборы-2003'.

Коллаж Михаила Митина

Выборы - праздник демократии. Эта формула, известная с советских времен, только сейчас получает реальное (и одновременно сюрреальное) воплощение. Праздник на потеху демоса, шоу во имя шоу становится настолько самостоятельным, самодовлеющим явлением, что о прочих целях и смыслах электорального процесса никто, кажется, всерьез не думает. Тому подтверждением - две самые блестящие и шумные кампании, параллельно набирающие обороты в наиважнейших регионах России и США - Санкт-Петербурге и Калифорнии. Аналогии напрашиваются не только потому, что Лос-Анджелес и его окрестности благодаря Голливуду тоже можно считать культурной столицей страны. В этих двух избирательных гонках так много карнавала, буффонады, непристойных перформансов, что они больше напоминают языческие сатурналии, чем рутинную смену региональной власти по законам современной цивилизации.

Здесь и там девизом кампании смело можно сделать известный тезис о том, что всякая кухарка может управлять государством. Надо только вместо кухарки вставить нужное слово - всякий шоу-мен, всякий порнограф, всякий директор макаронной фабрики, всякий культурист - и получаем предвыборный манифест любого из кандидатов.

Отсюда прямой путь к не менее известному тезису номер два - главное не победа, а участие. В Америке сию установку понимают буквально: о своем желании поучаствовать в забеге к искомому кабинету в Сакраменто заявили 130 человек. То есть даже побольше, чем в обычном марафоне по улицам европейских городов. Как и в нормальных спортивных состязаниях такого рода, в калифорнийском марафоне участвуют представители самых разнообразных профессий и всех возрастов - от студента, у которого, по замечанию "Нью-Йорк таймс", "еще не отрасли усы", до недавно отпраздновавшей столетие Матильды Карел Спак. В разномастной толпе бегунов комментаторы с радостными возгласами обнаруживают пышногрудую порноактрису Мэри Кери, сторонника легализации марихуаны Смита, сторонника легализации хорьков (в качестве домашних животных) бывшего копа Майкла Возниака, комедианта Дональда Новело, а также Майкла Джексона (увы, не певца, а программиста). Многие из них до финиша, конечно, не добегут. Но и на последнем круге зрителей ждет весьма захватывающее зрелище, похлеще, чем в "Пятом элементе" - смертельная схватка терминатора Арнольда Шварценеггера с порноиздателем Ларри Флинтом.

@@@
Национальные особенности губернаторских кампаний
Не всякой Мурке мышка в радость
Невидимая миру ГЛОНАСС
Нетвердое слово градоначальников Владивостока
Новые выставочные проекты в Сокольниках
О братьях наших меньших
Отель для карликовых кабанов

Отель мечты, или Как сделать отдых незабываемым (часть вторая)

@@

Краткий путеводитель по самым необычным гостиницам мира

2007-11-30 / Роман Смирнов Отель мечты... (часть первая)







Отель в виде собаки - "Dog Bark Park Inn".

Любителям домашних животных (в особенности, собак) можно предложить поселиться… нет, не в собачьей конуре, а в домике-собаке- "Dog Bark Park Inn". Самая «гостеприимная» в мире гончая собака построена в Ойдахо (США) и оборудована всем необходимым для комфортного проживания. Особый акцент хозяева дома-собаки делают на уникальное меню, составленное из блюд по семейным рецептам владельцев. Там же, ко всему прочему, можно посетить музей-мастерскую деревянных собак.

Посреди озера Маларен (Lake Malaren)в Швеции на крохотном островке стоит красная будка, на вскидку, площадью метра три квадратных. И это тоже отель. Чтобы как-то расширить жилую площадь, у гостиницы есть подводная часть, где можно провести ночь в окружении рыб и аквалангистов. Их можно увидеть через окно, но и они тоже с удовольствием на вас поглазеют. И все это за совершенно «символическую» цену - 1750 долларов.

Пожить за тюремной решеткой, не совершая преступления, тоже можно - например, в Турции, в Австралии или в Швеции. За собственный счет, разумеется. Можно, конечно, посидеть и за государственный, но тогда выйти из «отеля» можно только с разрешения судебных властей, а о сроке пребывания вам придется договариваться заранее в суде. Из всех свободных тюрем наиболее монументальным кажется шведский вариант. “Langholmen Hotel” – ничто иное, как бывшая королевская тюрьма, расположенная в Стокгольме и построенная в начале XIX века. В 1975 году тюрьму закрыли и в 1989-м после реставрации там сделали соответственно стилизованный отель. Интерьеры выдержаны в «зэковских» тонах. Отель довольно большой: 89 одиночных и 13 двойных номеров-камер, оборудованных всем необходимым. Говорят, недостатка в посетителях тюрьма-гостиница не испытывает.

Если в вашем дворе идет строительство теплотрассы или канализации и рабочие случайно забыли несколько фрагментов труб, вы сразу же можете организовать свой отельный бизнес по примеру австрийских друзей. Гостиница с незамысловатым названием «Das Park Hotel», расположенная в местечке Оттенсхейм, близ Линца, состоит из трех фрагментов настоящих канализационных труб. Три трубы – три номера без удобств, но с электронной начинкой. В «комнате» лишь «полуторный» лежак, подобие туалетного столика и лампа - туда просто ничего больше не поместится.

Но есть более «жесткий» вариант гостиниц-футляров. И находится он в Японии, где, как известно, земля и недвижимость очень дороги. Владельцы сети трехзвездочных (!) отелей «Shinjuku Capsule» в Токио, видимо, рассудили так: «Мы, японцы, – народ компактный и не страдающий клаустрофобией. Поэтому и гостиничный номер должен быть не больше гроба по общему объему». В номерах этого отеля можно только спать. Даже личные вещи лучше оставить на регистрационной стойке, потому что в номер они не поместятся. Из удобств – доступ в Интернет и телевизор. Однако говорят, что от желающих переночевать таким образом нет отбоя ввиду скромных цен: ночь в «футляре» стоит около 38 долларов.

@@@
Отель мечты, или Как сделать отдых незабываемым (часть вторая)
Половодье беспомощности
Потоп - деньги - потоп
Проза, конь и две собаки
Психоанализ для питомца
Птичий грипп на кончиках когтей
Рай для сохатых

Рапорт в пять тысяч метров

@@

Из книги "1919 год"

2000-11-30 / Василий Шульгин



ОДНАЖДЫ ко мне пришел один офицер... у него было страшное лицо: очень много пережившее, сильно потрепанное, а в улыбке что-то детское.

- Вы меня не узнаете?

Я тщетно пытался пронизать толстый пласт бесконечного количества людей, с которыми приходилось встречаться. Но не вспомнил.

- А тогда... летом 17 года... помните, "монархическая демонстрация"?

<...> Этот офицер стал рассказывать, что он пережил у большевиков в Киеве в 1919 году. Рассказывал он просто, немножко смешно и очень кротко ужасные вещи. Из этого его неумелого и совершенно беспорядочного рассказа с удивительною ясностью вставало, как все это было. Поэтому я сказал ему записать это. Но когда он принес мне свои тетрадки, исписанные добросовестным почерком, то ничего от его характерного стиля не осталось. Вышло другое: так он был с одного бока - офицер, а с другого - кинематографический актер, то эти две его сущности отразились в его писаниях. И вышло не то служебный рапорт, не то кинофильм. "Донесение" - по точности мест, фамилий и дат, и "сценарий" - по характеру того материала, который ему запомнился. Однако и сквозь эту малоподходящую оправу то, что было, выявлялось в полной неприкосновенности. Поэтому я и не стал исправлять его рукопись с тем, чтобы найти его же собственный стиль, а опустил только длинности, да изменил некоторые фамилии и названия. Это не почему другому, а только "безопасности для". По этой же причине я опустил начало.

* 1 2 bak cmd cmd_aup cmd_moldova cmd_ng dl gema.txt out_aup_cp1251 out_moldova_cp1251 out_ng_cp1251 out_ng_koi output2 tagsoup tagsoup.hi tagsoup.hs tagsoup.o tagsoup_aup tagsoup_aup.hi tagsoup_aup.hs tagsoup_aup.o tagsoup_moldova tagsoup_moldova.hi tagsoup_moldova.hs tagsoup_moldova.o tagsoup_ng tagsoup_ng.hi tagsoup_ng.hs tagsoup_ng.o test1.html www.rzd-partner.ru *

...Чтобы скрыть свою личность я, когда пришли большевики в Киев, поступил в киностудию и слушал лекции. Курс экранной науки я проходил еще при немцах, при большевиках же закончил и стал самостоятельным работником - киноартистом.

Во время пребывания в киностудии я познакомился с одной дамой - Верой Васильевной, с которой я сошелся убеждениями, и открыл ей свое инкогнито. Наши отношения закрепились еще чувством расположения одного к другому, и мы дали друг другу клятву стать мужем и женой при первом удобном случае. Она имела мужа и двух маленьких детей.

При большевиках ателье изменило свою физиономию и название, оно стало называться "Красным экраном" и считалось при политическом "Наркомвоене". Состав труппы ателье оставался тот же самый - среди артистов было много офицеров и буржуазного элемента. Так как наше ателье было причислено к Наркомвоену, то все артисты были освобождены от мобилизации, благодаря чему меня и не беспокоили, и я свободно делал свое дело.

Я снова собрал одних тех, кто был со мною одних убеждений.

Состав моей организации был таков: поручик К., известный Киеву "гимназист" Коля Б., оказавшийся в данное время ярым монархистом, полковник З., корнет А., Вера Васильевна, вольноопределяющийся студент П., вольноопределяющийся Б., капитан Н., поручик P., ярый черносотенец, убивший в одной дачной местности одного жида. Вообще состав моей организации был полон лиц, не терпящих представителей всеми проклинаемого иудейского племени.

Первым делом нашей новой организации была поездка в деревню М. и Е., где я расположил к себе крестьян настолько, что они заявили мне, что имеют закопанные в земле оружие и даже одно трехдюймовое орудие. Я предупредил крестьян, заявив им, чтобы они ждали меня.

Для большей важности предпринимаемого дела я переписал всех сочувствующих крестьян, среди коих оказалось много георгиевских кавалеров германской войны, много артиллеристов. Вообще крестьяне были зажиточные, не сочувствующие всем новшествам большевиков. Число их достигало 400.

<...> Моя игра до некоторой степени выдала мои убеждения, и моим товарищам по кино стало понятно, что я не большевик. Многие сочувствовали мне.

Среди артистов кино был шпион-чекист, который следил за нами, артистами, и в конце концов узнал, кто я и что из себя представляю в политическом отношении и дал знать в Чека. Присутствие в нашей среде шпиона-чекиста стало известно Вере Васильевне, которая знала, какие могут быть последствия от доносов, а потому постаралась войти в приятельские отношения со шпионом и многое узнала от него. Чекисту же не было известно, что я был в дружеских отношениях с Верой Васильевной.

Женская хитрость сделала свое дело.

В один из прекрасных дней Вера Васильевна предупредила меня о грозившей мне опасности, и я, чтобы скрыться, переехал к ней на квартиру. Но привычка вращаться в артистической семье сделала свое дело, и я не выдержавши отправился в киностудию, где узнал, что Чека арестовала артиста Б. Все сотрудники были угнетены этим арестом и пришли к такому решению: послать в Чрезвычайку от "Красного экрана" двух представителей. Первый был еврей Ц., сын портного, ставший артистом, - другого долго не могли выбрать.

Чтобы вывести из затруднительного положения своих приятелей, я предложил им свои услуги. Все запротестовали, ибо знали, что я шел на крупную неприятность... но я настоял на своем.

Получив сопроводительную бумагу, мы направились в губернскую чека, где попали в кабинет комиссара, следователя Боровика, сына торговца обувью, окончившего в Киеве Первое Коммерческое училище и наружностью походившего на известного комика Прекса.

Наш разговор с Боровиком увенчался успехом и, получивши заверение, что Б. будет освобожден, мы, довольные результатом, направились домой, но встретили представителя иудейского племени, который меня узнал и сказал:

- Ну, попался, голубчик. Твоя фамилия Медведев?

- Да, - ответил я.

- Ты киевский житель?

- Нет, - сказал я.

- Ну, идем за мной, мы узнаем, кто ты, - и пригласил меня в одну из комнат.

В кабинете он продолжал допрос:

- Я видел тебя в Купеческом саду с офицерской кокардой на лбу.

Я ответил:

- Да, я носил офицерскую кокарду, чтобы меня никто не арестовал, так как всех солдат арестовывали. Я сам из Тверской губернии, Кашинского уезда, деревни Спасское. Отец мой мужик, имеет одну избушку и корову.

Все сказанное было записано в анкетном листке, и, открыв письменный стол, жидок молча взял алфавитную книгу и стал просматривать букву М., а затем и альбом фотографических карточек.

В альбоме и списке ничего дурного по отношению ко мне найдено не было. Жидок посмотрел на меня пронзительным взглядом и сказал:

- Ты свободен, товарищ, но смотри, если сделал что-либо плохое, то будешь наказан по заслугам.

Как ошпаренный вылетел я из губчека, хваля в душе Творца за благополучное избавление от грозившей мне опасности. На противоположной стороне я заметил нервно шагающую Веру Васильевну.

Еще некоторое время я продолжал работать в ателье в качестве артиста. В это время состоящие в нашей организации крестьяне деревень И. и М. передали мне через подпрапорщика П. приглашение прибыть к ним для руководства восстанием. Я ответил, что еще не наступило время, и остался в Киеве.

Между тем допрашивающий меня в губчека следователь послал запрос о моей личности в Тверскую губернию согласно тем данным, какие мною были сообщены при допросе. Ответ, как и следовало ожидать, получился далеко не удовлетворительный. Кроме того, Боровик, как киевский абориген, вероятно, не раз видавший меня прежде, особенно заинтересовался разоблачением моей личности.

Возобновив в памяти события 1917 года - выступление юнкеров, он, принимавший непосредственное участие в уличных боях, установил, что я командовал одной ротой при занятии арсенала. И вот, в одну ночь, точно восстановить в памяти дату не могу, ко мне на квартиру (в подлиннике указана улица и номер. - В.В. Шульгин), где я проживал с родителями, явились агенты губчека. В 4 часа ночи раздались резкие и частые звонки. Дом был оцеплен. Агенты заняли оба хода и подняли стук в парадные двери, требуя немедленного открытия их. Я спал в комнате, смежной с черным ходом и был разбужен старушкой няней, сообщившей о цели пришедших. В первый момент в голове сверкнула мысль - бежать, но все пути к отступлению оказались отрезанными. Бежать было некуда.

Несмотря на страх, в сознании моем ясно всплыла необходимость о скрытии бывшего у меня оружия. Шашку я засунул в пружинный матрас, а револьвер запрятал в вентилятор. Не успел я соскочить со стула, куда влез, чтобы достать до вентилятора, как чекисты уже ломились в запертую дверь моей комнаты.

Я зажег электрическую лампочку и открыл дверь. В комнату ворвались четверо вооруженных людей, из коих трое, судя по наружному виду, были евреи. Один из них приставил дуло револьвера к моему виску, другой направил револьвер в живот, а двое принялись за обыск, напоминавший скорее погром. Обнаженными шашками распарывали всю постель, подушки, матрас, разбили посуду, шкаф, испортили картины, исковыряли пол, стены, печь, но на счастье не тронули вентилятора и таким образом револьвера не обнаружили. Собрав разбросанную на полу одежду, я кое-как оделся.

Один из чекистов, достававший свою фуражку, лежавшую на окне, зацепил кровать, которая упала на бок.

Из матраса торчала рукоятка шашки...

Я обомлел. Заметив мое смущение и взгляд, направленный в сторону кровати, товарищ повернул голову туда же и, конечно, не мог не заметить шашки. Вытащив ее, он с ругательством бросился ко мне, тыча под нос лезвием, а остальные снова принялись громить обстановку, не щадя ничего и предупредив, что, если найдут еще что-либо из оружия, то пристрелят тут же. Но Господь хранил, и револьвер не был найден.

Еще одеваясь, я слышал хрипение и стоны близ коридора няни. Бедная старушка лишилась чувств. В остальных комнатах также происходил обыск. Из спальни родителей доносился истерический плач матери и дрожащий, взволнованный голос отца, старавшегося успокоить мать.

Я обратился к товарищам с просьбой дать мне попрощаться с родителями.

Площадная брань была ответом, а один из них ударил меня в спину, и я вылетел из комнаты в коридор.

В этот момент мать выбежала из спальни и бросилась ко мне на шею, рыдая и умоляя "товарищей" не разлучать ее со мной. Очнувшаяся к этому моменту старушка-няня обрушилась на большевиков всей силой своей возмущенной души и, видя бесплодность мольбы, осыпала их ругательствами:

- Ироды! Кровопийцы! Разбойники! Креста на вас нет! Жидовские морды! Продали Царя!!

Один из чекистов ударил ее прикладом винтовки в бок с такой силой, что несчастная, всплеснув руками, вскрикнула нечеловеческим голосом и замертво упала на пол. Это был последний ее вздох: она умерла от этого удара.

Мать конвульсивно сдавила мне шею и упала без чувств на пол. Отец, рыдая, склонился над нею, стараясь привести ее в чувство. Мне казалось, что я сам потерял рассудок и находился в каком-то оцепенении и тупо, беспомощно смотрел на них, хотел что-то сказать, но язык не шевелился. Даже "товарищи", казалось, растерялись. Произошло какое-то замешательство, но наконец один чекист взял меня за руку и потащил к двери со словами: - Ну иди, иди, товарищ!

За ним, как бы очнувшись, последовали и остальные, но в тоне и жестах их уже не было такой грубости.

Я беспрекословно повиновался.

И, когда в парадной я попросил разрешения одеть пальто, один из них ласково сказал: - Да, да, товарищ, одень, а то холодно.

На площадке лестницы я заметил председателя домового комитета и прислугу.

Все были взволнованы и имели крайне растерянный вид. Председатель спросил дрожащим голосом ордер. Чекист показал бумагу и заявил, что я арестован. Затем я был посажен в один из дожидавшихся автомобилей и отвезен в Губчека.

По дороге в Губчека особых репрессий надо мною не производили, но на что-либо лучшее не было никакой надежды.

Я ехал на смерть... я это знал и не сомневался. Быстро вкатившись во двор Чека, меня вытолкнули из автомобиля и направились в глубь двора. Я заметил что-то вроде подвала и сейчас же услышал их слова:

- Ну что там смотреть на него - в подвал!

Я не успел ничего сообразить, как несколько дюжих рук втолкнули меня в эту проклятую дыру, веющую холодом и сыростью.

Как только я перешагнул порог этого помещения, дверь за мной захлопнулась. Первое время я не мог рассмотреть обстановку, в которую попал, но постепенно стал привыкать к темноте.

Шум в подвале заставил меня вздрогнуть, и что-то мягкое скользнуло между моих ног. Это была крыса. Скоро сырость проникла через платье и поползла по всему телу. Сон не мог одолеть. Нервы были в высшем напряжении.

Да и что я мог сделать? Мысли роились в моей голове. Бедная мама. Кроме того, меня беспокоила мысль, что на выручку может появиться Вера Васильевна и тем самым погубить себя: я знал ее характер и энергичность, какой только может обладать женщина, подобная ей.

Рассвет блеснул в окошко. Этот день должен был решить мою участь. Я стал как бы приготовляться к чему-то важному. Осмотревшись кругом, я заметил небольшой клочок бумажки, которую я выронил, и что же это оказалось! Это была записка Веры Васильевны, которой она меня предупреждала об опасности. Увы, я не успел ее прочесть вовремя. Вдруг, услышав за стеной какой-то шум и не зная, что делать, я проглотил записку с землей. Но все это были только нервы. Я это понял, понял свое состояние, и было так обидно, что вдруг заплакал, что редко со мной случалось. Через окошко вдруг слышу слова людей:

- А где же тот, куда вы его дели?

- Здесь... Здесь, не уйдет, в подвале..

- Ну, тащите его сюда!

Я понял, что наступила развязка... осенил себя крестным знамением и приготовился.

Двое одетых в военные шинели спустились в подвал и пригласили меня следовать за ними. Призвав мысленно угодника и стараясь сохранить самообладание, я спокойно, если таковое может иметь место в подобных случаях, повиновался приказанию.

В сопровождении конвоиров я был приведен в канцелярию Губчека, помещавшуюся во втором этаже. Канцелярия представляла небольшую комнату, довольно хорошо меблированную, на первом плане которой красовались поясные портреты Троцкого и Карла Маркса.

В комнате находились: пожилая брюнетка в кожаном костюме с маузером за поясом, два изящно одетых матроса и комендант Чека Равиков в изысканном штатском костюме, надушенный и напомаженный. Брюнетка бросила на меня презрительный взгляд, один из матросов спросил ее:

- Что, узнаешь его?

Усмехнувшись, она ответила:

- Нет, таких я не видывала. Неужели этот мальчишка мог заведовать подпольной разведкой?

Матрос снова спросил ее:

- А в Москве ты его не видела?

- Нет, те все уже арестованы мною.

Равиков отпустил конвойных, а между матросами и женщиной завелась частная беседа вроде:

- Ах! Кстати, товарищ, вы на днях едете в Москву, передайте письмо моей двоюродной сестре.

Равиков заметил в их сторону:

- Ради бога, товарищи, не мешайте.

И, подозвав меня к себе, приступил к допросу.

- Сколько вам лет?

Я ответил:

- Двадцать третий.

Равиков посмотрел на меня и стал что-то записывать в протокол, затем, обернувшись, сказал:

- Вы должны в собственных интересах говорить только правду. Я шутить не люблю. А чтобы вы знали, что мы имеем подробные сведения, я прочту вам, кто вы и чем занимались прежде.

И, раскрыв одно из лежавших на столе "дел", прочел мне, что я офицер, в 17-м году принимавший активное участие в контрреволюционной демонстрации, за что сидел в Косом Канонире, что в 1918 году состоял в организации Келлера и даже был одним из его секретных адъютантов.

На это я возразил, что с Келлером не был знаком, что было правда. Равиков снова повернулся ко мне, и я заметил на его груди университетский знак с отломанным орлом.

- Товарищ, опять предупреждаю вас, что, только говоря правду, вы можете рассчитывать на какую-либо поблажку.

Остальная компания подтвердила последнее дружным хохотом. Допрос был прерван появлением молодого еврейчика в кавалерийской форме в сопровождении двух китайцев. Вошедший спросил:

- Здесь ли находится поручик Медведев?

- Да, я его допрашиваю, - последовал ответ Равикова. Еврейчик заявил, что ему приказано доставить меня в особый отдел, и протянул бумагу Равикову, который, пробежав ее, сказал: - Вот он. Берите его.

Это обстоятельство вызвало во мне опасения, что я попаду к Боровику.

- Товарищ, следуйте за мною, - и окруженный китайцами, я вышел из канцелярии и направился в белый Дом - Особый отдел Чека.

Мое предчувствие оправдалось. Я был введен в кабинет следователя Боровика, который начал допрос ударом руки по лицу.

- Ну, теперь с тобой поговорю иначе, - и осыпал меня ругательствами.

В эту минуту в комнату вошла молодая женщина-чекистка. В ней я вдруг узнал одну барышню - Зину, с которой я познакомился в Купеческом саду когда-то и флиртовал.

Зина о чем-то беседовала с Боровиком, который ругался и делал угрожающие жесты в мою сторону.

Зина вначале не заметила меня, но, когда обернулась, узнала и, подойдя совсем близко, сказала с некоторым ехидством:

- Так вот где мы с вами встретились, - и ущипнула меня за щеку, но в глазах я прочел сожаление. В этот момент вошел следователь Соловьев и на ходу протянул мне руку:

- Здравствуйте, товарищ.

Я машинально, не отдавая отчета, подал ему руку. Он не принял ее, плюнул мне в лицо и рассмеялся: - Ишь, сукин сын, еще здоровается!

Боровик в это время тихо разговаривал с Зиной, которая, как мне казалось, просила его обо мне. Боровик делал отрицательные жесты и, когда вошел Соловьев, набросился на меня с кулаками и начал бить по лицу. Зина выбежала из комнаты, а Соловьев сделал упрек Боровику:

- Опять ты начинаешь буйствовать, ведь он не может тебе ничего ответить. Разве это допрос?

Боровик выругался и попросил его оставить комнату, заявив, что это не его дело.

- Убирайтесь вы все ко всем чертям!

Соловьев вышел.

А я обратился к Боровику:

- Товарищ, ведь вы меня давно знаете. Мы с вами играли в футбол в одной команде, а теперь так со мной обращаетесь. В чем моя вина?

- А потому, что ты контрреволюционер и не служишь народу, а этой дряни, а мы таких пускаем "в расход". Знаешь, что это значит? А, не знаешь, а "Штаб Духонина" знаешь? Ну, так узнаешь - и стал бегать по кабинету, потом нажал кнопку звонка.

Явились двое конвойных.

- Посадите его в "предварительное заключение".

Меня провели в одну из комнат, отделенных от коридора деревянными решетками.

Истомленный, я упал на пол и заснул.

Часов около 11 вечера я проснулся от пения или вернее крика, производимого в соседней камере конвойными солдатами.

- Ой, яблочко, куда катишься?

Попадешь в Губчека - не воротишься.

Пение перемежалось горячими спорами на политические темы. Расслышать все было невозможно. Отдельные фразы, выкрикиваемые пьяными голосами:

- Да, ведь ты сам служил в гвардии.

- Ну, так что ж с того, и ты служил... но то было прежде... а если бы теперь попались мои офицеры, я бы им горло перекусил.

Споры и пение продолжались долго. Я стал осматривать комнату. Стены ее были испещрены надписями, сделанными карандашом, иглой или ногтем прежними узниками: полковник такой-то, профессор такой-то и т.д. Выцарапаны были даты времени заключения и оставления места. А на одной из стен обожженной спичкой какой-то несчастный сделал надпись: "Умоляю вырвавшихся из когтей разбойников сообщить моим родным, куда я попал".

Пение и споры сменились храпением солдат. Тоскливо, тягуче медленно проходили минуты. Мною овладело какое-то отупение. Из этого состояния я был выведен приходом двух субъектов, как видно, из начальствующих, потому что конвойные тянулись перед ними, когда те кричали на солдат, заснувших на своем посту:

- Сукины сыны, перестреляю всех!

Неизвестные предложили мне следовать за собою.

Мы вышли на улицу и направились к Львовской улице. Когда по дороге товарищи закуривали, то предложили и мне папиросу. Я с удовольствием воспользовался их предложением. Ободренный такой любезностью, я спросил:

- Куда вы меня ведете?

Один из них довольно ласково ответил:

- К вашей знакомой.

Я стал ломать голову, что бы это могло обозначать. Мы остановились у дома #8 такой-то улицы (в подлиннике указано. - В.В. Шульгин). Я заметил два освещенных окна. Позвонили. Парадную дверь открыл какой-то военный, и мы вошли в переднюю. Из соседней комнаты раздался показавшийся мне знакомым голос:

- Что, товарищи, привели?

Дверь распахнулась, и на пороге появилась Зина. Она была в черном шелковом платье, модно причесанная, на руках сверкали бриллианты, а на шее - жемчужное ожерелье.

Недоумевая, я вошел в комнату, небольшую, великолепно обставленную, с коврами на стенах, увешанную дорогими старинными картинами в золоченых рамах. Я остановился у стола, покрытого белой скатертью и установленного бутылками с вином и множеством закусок. Зина поблагодарила моих конвоиров, захлопнула дверь и заперла ее на ключ, подошла ко мне и пригласила меня к столу.

- Константин Иванович, вы, наверное, голодны - пожалуйста, не стесняйтесь.

Голод действительно давал себя чувствовать, и я с жадностью стал уничтожать закуски.

Снисходительно улыбаясь, она смотрела, как я уписываю их. Затем, налив два бокала вина, она протянула мне один, сказав:

- Ну, Константин Иванович, выпейте за мое здоровье, а я выпью за ваше.

Вино сразу подействовало. Подсев близко ко мне, Зина, кокетничая, сказала:

- Раньше приходила я к вам на свидание, а теперь вы пришли ко мне, - и начала вспоминать прошлое.

Освоившись с новой обстановкой, я спросил ее, что меня ожидает.

- Это будет зависеть от вас самих. Я хлопотала за вас, поручилась своей головой и дала слово, что узнаю от тебя о твоей организации... И если ты обещаешь... что будешь служить нам... то сегодня же будешь свободен.

Я с негодованием ответил, что ни в какой партии не состою, нигде не служил и служить не собираюсь, так как страшно утомлен.

Тогда она вскочила ко мне на колени, начала гладить волосы и уговаривать меня согласиться. Я продолжал упорствовать. Ласки ее становились все более и более страстными, и в них проглядывали признаки садизма. Она кусала и щипала меня, шепча любовные слова. Под влиянием выпитого вина и одуряющего запаха духов, я на мгновение поддался ее влиянию. В голове кружилось, и в каком-то дурмане я поцеловал ее в шею. Но в это мгновение в воображении моем встал чистый образ Веры Васильевны.

Не будучи в состоянии подавить гадливое чувство, я с силой оттолкнул ее от себя. Но, вновь овладев собою, я решил напоить ее до бесчувствия, задушить и бежать. Извинившись, я подсел к ней и уговаривал выпить вина. Опять она принялась ласкать меня, ломала руки и даже кусала себе руки, и все тело ее подергивалось как бы в конвульсии. Из груди вырывались какие-то дикие выкрики. Несомненно, она была садистка. Наконец я бросился к двери с целью бежать, но она вскочила, ринулась ко мне и схватила за руку. Тогда я схватил ее за шею и сдавил горло... Она хрипло закричала...

Послышался стук в двери. Выскользнув из моих рук, она отскочила в сторону, и в руках у нее заблестел револьвер. Направив его в меня, она отыскала лежавшие на постели ключи, отперла дверь и впустила троих товарищей, которым приказала отвести меня в Украинскую Чека, в гараж #2.

Схватив первую попавшуюся бутылку, я швырнул в Зину, но товарищи схватили меня, и я был вытащен из комнаты. Выйдя на улицу, я почувствовал холод и вспомнил, что пальто осталось у Зины.

Мы подошли к дому Бродского на Левашевской улице, в котором помещалась "Всеукраинская Чека".

Дом был выстроен во время войны и представляет двухэтажное здание из белого камня красивой архитектуры. Все окна были ярко освещены, а двор буквально залит электрическим светом.

Караульные отперли ворота и пропустили нас во двор. Двор был зацементирован. Справа находились два автомобильных гаража с примыкающей к ним кухней, слева - веранда.

Товарищи потребовали караульного начальника, и через секунду из дома вышел караульный начальник - молодой еврейчик с небольшими черными усиками.

Товарищи объяснили ему, в чем дело, и он отпер двери гаража #2. Меня втолкнули туда и заперли двери на железный засов.

Когда меня туда втолкнули, я упал на груду человеческих тел. В гараже царили абсолютная тишина и темнота. С большим трудом, ощупью удалось отыскать место на полу.

<...> Никто не задал мне вопроса, кто я и что меня сюда привело. Вероятно, наученные горьким опытом, узники боялись громко разговаривать, и возможно, что многие заподозрили во мне шпиона.

Но затем стали говорить, и я между прочим слышал беседу двух красноармейцев, которые были приговорены к расстрелу. Они громко жаловались на несправедливость Чека. Вина их заключалась в том, что во время их дежурства бежала одна киевлянка, жена офицера Мария Э., приговоренная к смерти за контрреволюцию. Приговор приводился в исполнение Розой. Сделав по своей жертве два выстрела и будучи уверена в том, что упавшая Э. мертва, Роза ушла, оставив лежавшую "как расстрелянную" на месте без охраны. В действительности Э. осталась живой и каким-то чудом бежала. Дежурные были преданы суду и приговорены к расстрелу. Один из них сетовал на то, что они должны погибнуть вместе с контрреволюционерами, которых они могли раньше "выводить в расход", а теперь, из-за "проклятой буржуйки" посажены на одну доску с контрреволюционерами и разделят с ними печальную участь.

Находившаяся среди нас генеральша Морозова громко молилась, как бы предчувствуя свой близкий конец. Около двух часов ночи двери камеры раскрылись, и начальник караула вызвал по списку ее и этих красноармейцев. Морозова заявила, что если ее зовут для допроса, то она не пойдет. Ее силой вывели. В раздражении она ругала большевиков и кричала:

- Вы продали Россию, но имейте в виду... что она все-таки опять станет великой!

В первый момент красноармейцы обрадовались вызову, считая, что их освобождают, но вскоре, когда выяснилось, что их отвозят в сад - на казнь, мы услышали их протесты, и жалобные голоса:

- Да за что, товарищи, помилуйте. Ведь мы все время служили Троцкому и народу.

Приблизительно через час до слуха опять долетели чьи-то голоса и шаги. Вся камера насторожилась. Каждый ожидал, что вот сейчас вызовут его и отведут на Голгофу.

Шаги приблизились, и я узнал голос Зины:

- Вы не беспокойтесь, товарищи, я сама открою.

Двери открылись, и на пороге появилась Зина в английском плаще и с револьвером в руке. Она громко произнесла мою фамилию.

Вид ее и события, разыгравшиеся сегодня ночью у нее на квартире, породили у меня мысль, что она пришла за мною, чтобы собственноручно расстрелять, и я не двигался с места.

Тогда она произнесла повелительным тоном:

- Ну, выходите, Константин Иванович,... а то я шутить не люблю.

Я повиновался. Когда я выходил, до слуха моего донесся шепот:

- А что, видите? Я говорил, что он шпион...

Мы спустились по лестнице вниз и очутились в коридорчике, откуда вела дверь в небольшую комнату, заваленную бельем. Мы вошли туда, и Зина стала объяснять мне, что это белье принадлежит... расстрелянным. Ужаснувшись, я выскочил обратно в коридорчик. Направо, из того же коридорчика, дверь была в кухню, куда Зина и пригласила меня зайти. Здесь я увидел кафельную плиту, в которую было вмазано два огромных котла, наполненных кипящей водой. В углу стояли жаровня и кочерга; в стене напротив двери находилось небольшое окно на уровне человеческого роста, под потолком висела электрическая лампочка без абажура. Стены во многих местах были забрызганы кровью.

- Эта комната предназначена для пытки вашего брата, контрреволюционера, - сказала Зина. - Вам, конечно, странно видеть меня здесь... в такой обстановке... когда вы помните меня... гимназисткой... скромненькой, правда?.. Помните, я гуляю с вами в Купеческом саду... и симфонический оркестр слушали. А Валю помните? Она в шестой линии имела в Пущеводице дачу. Она замужем за комиссаром политкома в Москве... Но я их скоро ожидаю... Ну, решайте! Или служить нам... остаться живым... и быть моим мужем, или... вы сами понимаете.

Я попросил ее спрятать револьвер и сказал, что сейчас не могу дать ответа определенного, для этого мне нужно подумать, собраться с мыслями, а при подобной обстановке такие вопросы не разрешаются так быстро. Я переживал страшные минуты.

Голова кружилась. Дальнейшее пребывание в камере пыток становилось невозможным, картины одна страшнее другой рисовались в моем воображении. Сознание, что я вижу перед собою убийцу, наполняло все мое существование гадливостью и ненавистью к Зине настолько, что во мне снова пробуждалось желание задушить садистку. Но чувство благоразумия взяло верх. Я взял ее за руку и, увлекая к выходу, шептал, стараясь придать голосу возможно больше нежности:

- Дурочка, брось... пойдем отсюда.

Мы вышли во двор.

Свежий воздух благотворно, успокаивающе подействовал на издерганные нервы.

- Слушай, - сказал я ей. - Если ты действительно любишь меня, то дай слово, что распорядишься накормить моих несчастных товарищей, которые в гараже.

Она охотно согласилась:

- Я это сделаю.

Мы подошли к гаражу.

Молча открыла она двери, впустила меня и задвинула железный засов.

Я заметил, как публика шарахнулась от меня. Разговоры смолкли, и я чувствовал, что меня сторонятся, как подосланного шпиона.

Такое состояние было чрезвычайно тягостно, чувство обиды и горечи наполнило душу, я не выдержал и обратился к сидевшим:

- Господа. Вы подозреваете меня в шпионстве. Я вас понимаю. Я объяснил им, кто я, за что арестован и в каких отношениях нахожусь с чекисткой Зиной, которую я знал гимназисткой, как приличную девушку из порядочной семьи, и сообщил им, что благодаря ей нам дадут есть.

Из груди многих вырвались облегченные вздохи, но я почувствовал, что атмосфера недоверия и подозрения все же не рассеяна.

Вскоре чья-то горячая рука коснулась моего плеча, и я ощутил чье-то жаркое дыхание.

Это был студент Киевского университета П., молодой красавец-атлет.

Он зашептал:

- Вы говорите правду? Да? Я вам верю, - и рука искала моей.

Он сжал мою руку и снова зашептал прерывающимся от волнения голосом:

- Скажите, вы знаете их. Кто отличается из них наибольшей жестокостью? Кто расстреливает? Я убью.

Я назвал ему имена чекистов, которые, по имевшимся у меня данным, приводили в исполнение приговоры, а именно:

Зина, Роза, Боровик, Японец, Соловьев, Харитонов, Иванов, Вальцман и другие.

Он долго еще говорил, но усталость как естественная реакция за эти кошмарные дни превозмогла все, и я заснул тяжелым сном.

Я был разбужен моими соседями, предложившими мне хлеб и колбасу и благодарившими меня как виновника настоящего торжества.

Значит, Зина сдержала свое слово.

День тянулся медленно. Я был поглощен анализом всех предшествующих событий. В течение целого дня никто нас не тревожил. Но записки от Зины не несли. Я ломал голову, что это могло означать. Что ждет меня сегодня? Освобождение? Расстрел, как тысячи подобных мне? Целый вихрь мыслей проносился в голове. Воображение работало с большим напряжением. То вспомнилась картина моего ареста... смерть няни, родные... что сталось с ними? То мысль переносила меня к Вере Васильевне, и чувство беспокойства за любимую женщину приводило в трепет и содрогание душу.

Я отлично понимал, какой опасности подвергается она и ее дети. Беспокойство временами вырастало в чувство животного страха. Моментами я считал себя убийцей близких и, в частности, детей Веры Васильевны. Обида за разбитую молодую жизнь и безвозвратно утерянное счастье наполнило мою душу такой горечью, что нервы наконец не выдержали и я разрыдался.

Среди арестованных находился священник Софийского собора отец Стефан.

Он благословил меня и всячески старался ободрить и успокоить меня.

Действительно, я почувствовал значительное облегчение, как будто бы примирение с судьбой, как бы возвращение утраченной нравственной силы. Мысль, сопряженная с служением большевикам и предательством, казалась такою дикою нелепостью и преступлением, что эта мысль возмущала мою гордость и порождала лишь желание донести с честью до конца свой земной крест.

Так тянулось время до одиннадцати часов ночи.

В этот момент раздались во дворе шум и беготня. Слышно было, как производившие этот шум вызвали из гаража # 1 несколько человек. В нашей камере произошло замешательство. Многие принялись молиться: каждый знал, что сейчас придет его очередь.

Из гаража # 2 вызвали меня, отца Стефана, московского профессора Малиновского, студента П. и какую-то женщину.

Мы взошли на веранду, оттуда в столовую, а дальше в кабинет Лациса.

Кабинет представлял большую комнату в 3 окна. Стены были отделаны на высоту человеческого роста красным деревом. У одной из стен стоял роскошный красного дерева письменный стол, на котором красовалась банка с кокаином, около банки валялись слоновой кости лопаточки для нюханья. На столе стояли бутылки шампанского, бокал и рюмки. У противоположной стены - камин и над ним вделанное круглое красного дерева зеркало. От окна направо находилась маленькая дверь, ведшая в столовую.

В роскошном кресле за письменным столом сидел Лацис - председатель Всеукраинской чрезвычайной комиссии, среднего роста, смуглый брюнет, с темно-зелеными глазами, одетый в изящный черный костюм, в галстуке была заколота дорогая бриллиантовая брошь, а в петлице пиджака хризантема.

За его спиной стояли в застывших позах два огромных китайца, вооруженные маузерами в деревянных кобурах. Слева, облокотясь о стол, еврейчик лет 14 в матросской форме и с красной звездой на груди.

Справа от него у окна находились: Зина, Роза, Боровик, Никифоров и Японец - поодаль от них матрос, приехавший с донесениями из Москвы, все время в подобострастной позе козырявший Лацису.

Когда меня ввели в кабинет, там находился отец Стефан.

Допрос его представлял сплошное издевательство над саном и личностью священника. Наконец Лацис спросил его:

- Ну, что же, батя, будешь служить нам?

Отец Стефан отвечал твердым голосом, что он по долгу своему не может идти вместе с большевиками.

Я не могу сейчас воспроизвести во всех подробностях допроса, помню только, что отец Стефан в своих объяснениях упоминал, что церковь беспартийна, что вызвало целый взрыв хохота у инквизиторов.

Лацис, раздраженный несговорчивостью этого нового мученика веры, произнес:

- Ну что с ним делать?.. Ага, вот что... погадаем!

Лацис вертел в руках массивный цветной карандаш: на одном конце синий, на другом - красный. Одна из чекисток, закрыв глаза, повертела карандаш и затем одним концом коснулась подсунутой бумаги. На бумаге оказалась красная черта.

- Ага, красный! В расход его! - сказал Лацис.

- Туда ему и дорога, - одобрил кто-то.

Отца Стефана увели. Наступил мой черед.

Лацис поднял голову.

- Как фамилия?

- Медведев.

Лацис вперил в меня острый пронзительный взгляд своих кошачьих глаз:

- А, Медведев! Ну, что же, будешь нам служить?

Напрягая всю свою волю, я твердо ответил, почти крикнул:

- Нет, никогда!

- А вот как, мерзавец, а ну-ка подойди сюда ближе!

Схватив лежавший перед ним на письменном столе изящный стэк, Лацис ударил меня по голове и хотел ударить еще по лицу.

Инстинктивно я наклонил голову вниз, сделав полуоборот в сторону стоявшего около меня матроса. В этот момент последний с силой ударил меня рукояткой нагана в щеку. Я лишился чувств... Очнулся в гараже. Бывшие со мной на допросе также находились там. Я ощущал нестерпимую боль во рту. Потом оказалось, что он выбил мне 4 зуба. К физической боли присоединилось чувство горькой обиды и злобы. Со мною приключилось нечто вроде истерического припадка. Я рыдал и проклинал мучителей.

Меня успокоили. Особенно благотворно действовало участие отца Стефана. Студент П. подполз ко мне и расспрашивал о подробностях происшедшего. Когда я рассказал, как матрос ударил меня, он выразил удивление, почему я не задушил чекиста.

Около 3 часов ночи во дворе раздались топот, свистки, брань и плач.

Сперва вызвали из гаража # 1 несколько человек, а потом из нашего около 9 человек, в том числе профессора Малиновского, отца Стефана, студента П. и меня. Под охраной взвода китайцев, предводительствуемых чекистами, нас повели в сад при свете трех факелов. Я заметил Розу, Зину, Ворошилова, Никифорова, Соловьева, Японца и маленького жидка в матросской форме. Еще во дворе с нас была снята верхняя одежда и обувь... Цель путешествия была ясна для всех нас - нас вели в сад, на расстрел. В толпе обреченных, охваченных предсмертным ужасом, некоторые громко молились, другие бормотали что-то несвязное. Вообще зрелище было поистине кошмарное. Профессор Малиновский сильно нервничал, лишь студент и батюшка не проявляли особого беспокойства, последний был совершенно спокоен и шел впереди всех. Конвойные все время подгоняли арестованных прикладами, стараясь держать всех в куче. На полдороге студент, которого избегали ранее трогать, и даже не рисковали раздевать, немного замедлил шаги. Роза бросилась к нему и замахнулась на него стеком. Студент предупредил ее и схватил ее за горло. Раздались два выстрела... студент упал... толпа шарахнулась в разные стороны... но они снова собрали всех в кучу и, подгоняя беспрестанно плетьми и прикладами, привели нас в сад, поставивши лицом к стене соседнего дома...

Жиденок-матрос передал какую-то бумагу начальнику взвода. Эта бумага оказалась приговором. Начальник взвода - тоже жид, начал громко читать ее. Что заключалось в этом документе, я не помню, у меня было одно желание - скорее умереть. Чтение кончилось... Щелкнули затворы винтовок, и раздался залп... Я вздрогнул и обернулся. Все стояли на своих местах... Второй залп... несколько человек упало... В этот момент до нас донесся раздирающий душу крик студента П.:

- Спасайся, кто может!!!

Этот предсмертный вопль вывел из инертного состояния расстреливаемых, и они бросились в разные стороны. Повинуясь инстинкту, я прыгнул на торчавший возле меня пенек, а оттуда метнул через забор высотою около сажени. Я опрометью летел вперед, сам не зная куда, и опомнился лишь около театра "Буфф" близ Крытого рынка, и заметил кучу сложенных канализационных труб, и моментально залез в одну из них...

До слуха моего доносились частые выстрелы... В первый момент я решил продолжать бегство, но затем решил остаться до рассвета.

Лежа в трубе, я почувствовал страшный холод. Тело мое окоченело, и я принялся растирать его руками и старался по возможности двигаться, насколько позволяло мое убежище. Но усталость взяла свое, и я заснул...

Проснулся, когда солнце уже взошло и город ожил. Все же было так холодно, что нужно было вылазить. Перед тем как вылезти из трубы, я стал двигаться в ней, стараясь как можно больше выпачкаться, о стенку выпачкал рубаху, а руками вымазал лицо, чтобы придать ему вид трубочиста, - так как на мне кроме белья ничего не было и я боялся, что это увидят.

Проделав эту операцию и считая гримировку законченной, я вылез и стал возиться с трубами, перекладывая их, как рабочий.

Не замечая ничего угрожающего, я направился к рундукам на Бессарабке. Побродив там некоторое время, встретил старушку, которая несла корзину с провизией, бывшей ей, как видно, не под силу.

Я предложил ей поднести корзину за кусок хлеба, объяснив, что я очень голоден.

Сердобольная старушка стала охать, высказывая свое сожаление, отдала мне корзину и назвала адрес: Прорезная, #, кажется, 8. Чтобы скрыть как-нибудь, что на голове не было фуражки, я поставил корзину на голову, и мы отправились. Я шел впереди, и у меня мелькнула мысль удрать от старухи.

И я удрал. Дойдя до пассажа, я повернул налево и поднялся на Пушкинскую через пассаж, а оттуда на Фундуклеевскую и Большую Владимировскую, по которой дошел до Софиевской улицы, и, найдя в корзине хлеб и уписывая его, я добрался до квартиры Веры Васильевны, куда и зашел. Няня, увидев меня, не хотела пустить в кухню, и стоило больших усилий доказать ей подлинность моей персоны, настолько я был неузнаваем, но дети, выскочив на шум, узнали меня сразу.

Через некоторое время возвратилась Вера Васильевна, а затем ее муж, который не скрывал своего недовольства. Тогда Вера Васильевна решила спрятать меня у своей подруги на Михайловской улице. Хозяйка приняла нас весьма любезно. На следующий день Вера Васильевна принесла мне удостоверение на имя "сотрудника политотдела наркомвоена", и я отправился в деревню - в нашу деревню (в подлиннике указано. - В.В. Шульгин), благополучно пройдя через 2 большевистских заграждения, где производилась проверка документов.

В доме священника я имел свидание с К., одним из главных вожаков-заговорщиков. Решено было, не откладывая дела в долгий ящик, наступать на Киев. С этой целью по домам разосланы были гонцы. К. должен был наступать с одной стороны, полковник С. с другой, а я с третьей (в подлиннике указаны все местности. - В.В. Шульгин). Соединение должно было состояться у дома Кристера.

На следующий день, часов около 9 утра, у Кристера соединились названные отряды, откуда двинулись к Куреневке и Подолу. Роли распределялись следующим образом: полковник С. со своей группой был должен двигаться по Андреевскому спуску и, поднявшись, разбиться на 2 отряда - один занимает Старокиевский участок, другой идет на соединение с моей группой, занимающей Чека. Третья группа - К. составляет арьергард.

Но этому строго обдуманному плану не суждено было осуществиться.

По дороге на Куреневку к нам присоединились рабочие, фабричные и люди без определенных профессий.

<...> Начался еврейский погром, приостановить который мы были не в силах.

Трудно описать ужасы, творившиеся на протяжении всего Подола...

Пощады никому не давали...

Убивали всех попадавшихся евреев, без различия возраста и пола. Улицы мгновенно были покрыты изломанной мебелью, битой посудой, и всякого рода товарами из еврейских магазинов. В воздухе носились облака пуха из распоротых перин...

Руководить такими "солдатами" было более чем трудно.

Дойдя до сквера 3-й гимназии, мы разделились. Полковник С. направился со своим отрядом к Андреевскому спуску, а я по Александровской улице. Когда мы поравнялись с электрической станцией, послыхалась пулеметная стрельба.

Это по нас били большевики.

С большими потерями добрались мы до памятника Царю Освободителю.

Дальнейшее продвижение оказалось невозможным: сверху по Александровской улице двигался броневик, бивший из пулемета по фронту, а с правого фланга, по Крещатику, наступали студенты-подоляне, руководимые Чекой, которые с криками "ура" атаковали нас.

Отряд обратился в поспешное бегство... Подо мной упала раненая лошадь, и я, увлекаемый толпой, бросился бежать по лестнице, ведущей к памятнику Крещения. Спустившись к Днепру, я спрятался в одной из купален, где просидел несколько часов до наступления полной темноты. Ночью я добрался до Куреневки, где пробыл 3 дня у одного знакомого. Оставаться дальше невозможно. Любезный хозяин и так недоумевал, чем вызвана была такая продолжительность моего визита.

Куда же идти? Домой - нельзя, к Вере Васильевне - нельзя. Я решил идти к ее подруге на Михайловскую.

Она приняла меня радушно и разрешила остаться у нее, несмотря на явный риск, которому подвергалась, скрывая столь важного преступника, каким был я в глазах Советской власти.

Моя хозяйка пошла к Вере Васильевне и там узнала, что мои старики - отец и мать, арестованы как "заложники".

Первой мыслью было желание идти выручать родителей, и я готов был явиться в Чрезвычайку, чтобы этим освободить их. Но Вера Васильевна убедила меня, что на судьбу моих родителей мой приход не мог бы повлиять, но моя голова пропадет наверное.

Вера Васильевна дала мне 1800 рублей, что было весьма кстати, и в тот же день я встретил на улице художника З. Я поведал ему свое положение, и он предложил мне рисовать плакаты к первомайскому торжеству. Картины писались в театре Шато, где можно было и ночевать.

Я с радостью согласился.

Он проводил меня в театр, и я принялся писать огромнейший плакат на одну из тем, данных "агитпросветом наркомвоена". Картина изображала конного казака, бьющего плетью красноармейца, украшенного красным бантом. Хотя плакат был снабжен надписью соответственного характера, но я писал его с удовольствием и 3 дня прожил в Шато.

Закончив картину и получив за нее 2600 рублей, я попал с З. в кабачок "Золотое Руно". Под влиянием вина я решил открыто идти к одному своему родственнику. Здесь было относительно спокойно. Обысков не делали, домовой комитет не обратил внимания на мое поселение, и я благополучно провел несколько дней.

Первого мая я был в Купеческом саду и видел торжественную церемонию пролетарского праздника. А мой плакат красовался на воротах Старокиевского участка.

Но вечером тоска меня одолела, я решил повидать З. и, недолго думая, пошел в "Красный Экран". Едва я вошел, как наткнулся на одного из артистов чекиста, с которым очень любезно раскланялся. Он спросил меня не без иронии, где я пропадал столько времени.

Я объяснил свое отсутствие болезнью. Покрутившись несколько секунд, я вышел и направился по Крещатику к думе.

Чекист преследовал меня.

Поравнявшись с кондитерской Андреева, где меня давно знали, я шмыгнул туда.

В этот момент чекист указал на меня милиционерам, и все вместе прошли в кофейную.

Но меня уже там не было.

Под каким-то предлогом я пошел на кухню и ушел через черный ход, и через несколько минут очутился в квартире родственника.

<...>Два дня я никуда не показывался.

У Сенного базара я повстречался с двумя школьными товарищами, Г. и Н., которые в разговоре со мною высказали свое желание войти в какую-либо тайную антибольшевистскую организацию. Я знал их довольно хорошо, но сомневался, не изменились ли их убеждения.

Мы зашли в бильярдную, что на базаре, и там во время игры я окончательно пришел к заключению, что они остались прежними. Тогда я им предложил примкнуть к нашей компании и пригласил их на ту улицу. Там мы общими усилиями отрыли оружие, привели его в порядок и скрыли в подвале, замаскировав вход в него огромной бочкой.

Тогда же созрел у нас план убийства Петерса, Лациса и других приближенных к ним лиц.

Мы имели точные сведения, что на днях должен состояться парад красным войскам, который будет принимать Петерс. Решили устроить засаду на крыше одного из домов на Крещатике, когда будет двигаться процессия, и бросить ручные гранаты.

Кинули жребий между собою...

Жребий пал на Д.

Войска всех родов оружия, предшествуемые отрядами Чека с оркестром музыки, тянулись с Александровской улицы по Крещатику и Васильевской. Особенное внимание обращала на себя конница, одетая в парадную форму кирасир мирного времени, только на кирасах красовались огромные красные звезды. Парад принимал Петерс, остановившийся на углу Фундуклеевской улицы. Мы шныряли в толпе, переодетые как чернорабочие, и страшно волновались, ожидая с минуты на минуту взрыва. Но его не последовало. Когда парад кончился, из двора дома, где помещается магазин Брабеца, вышел Д. Мы накинулись на него с упреком. Он объяснил нам, что позиция, занятая им на крыше дома, оказалась очень невыгодная. Петерс стоял далеко, и попасть в него не представлялось возможным, бомба не достигла бы своего назначения, а погубила бы совершенно неповинных людей из толпы. Гранаты остались на крыше... Мы согласились с доводами и растворились в массе глазевшего народа. Я же некоторое время шатался по улицам и собирал всевозможные толки. Наконец из достоверного источника я узнал, что в самом недалеком будущем готовится эвакуация Чрезвычайки.

Я обдумал план нападения и передал распоряжение собраться членам организации через 2 дня к 6 часам вечера.

Два дня прошло в разработке деталей операции.

Из бутафорной театра "Красный экран" я через друзей достал коммунистические звезды и несколько шашек.

К назначенному времени я очень опоздал. Это потому, что я осматривал, что делается в городе.

Улицы тогда представляли следующую картину.

Город погружался в темноту. Главные силы уже прошли, и их нагоняли арьергардные части.

Отступление носило беспорядочный характер. Красноармейцы двигались толпами, кто с винтовками, кто без них, оставив их в обозе или бросив совсем.

Кроме отступавших, на улице никого не было, только у ворот толпились домовая охрана и любопытные.

Эвакуация шла полным ходом.

Не было никакого сомнения, что сегодняшняя ночь в Киеве будет последняя для большевиков.

Канонада все усиливалась... <...>

Чем ближе рвались снаряды, тем больше росла уверенность, что утро застанет город уже освобожденным от "рабоче-крестьянской" власти.

Итак, я очень опоздал, на два часа.

Всего собрались 18 человек. Я предложил вооружиться и идти к Чрезвычайке. Последовали возражения... Некоторые считали подобную экспедицию безумной.

Пришлось для разрешения вопроса прибегнуть к голосованию.

Большинство высказались за выступление, и мы в одиночку пробрались на Львовскую улицу, где соединились в отряд, не возбуждая ничьих подозрений.

По внешнему виду мы напоминали группу отступающих красноармейцев.

Дойдя до Старокиевского участка, мы свернули на Софиевскую площадь, оттуда пустились вниз по Софиевской улице к Думе, дальше прошли по Крещатику до Николаевской, по которой поднялись и свернули на Ольгинскую. Здесь капитан Н., избранный командиром, оробел и сложил с себя полномочия...

Наступило минутное замешательство. Желая спасти положение, я выступил вперед, громко заявил, что принимаю на себя командование, и предупредил, что неисполнение моих распоряжений будет наказываться расстрелом... Не доходя двухсот шагов до дома Бродского, где помещался особый отдел Губчека (угол Садовой и Институтской), я приказал открыть пулеметный огонь, а команде рассыпаться в цепь. Потом, не отдавая себе ясного отчета, я бросился к воротам. За мной с криком "ура" последовали остальные.

В этот момент ясно были слышны шум отъезжающего к Александровской улице автомобиля и звон разбиваемых стекол. Ворота, когда мы достигли усадьбы, были полуоткрыты.

Часть моих людей бросилась влево - в погреб, а я с остальными прямо - к гаражу.

Дверь его оказалась закрытой на железный засов. Когда дверь была открыта, я один вошел туда.

На меня пахнуло запахом свежей человеческой крови, смешанной с гнилостным запахом разлагавшихся внутренностей... Атмосфера была настолько удушливая, что меня отбросило к выходу.

Ко мне подоспел кто-то, и мы при помощи зажигаемых спичек увидели страшную картину.

Гараж представлял большой сарай с цементированными полом и стенами. На полу во многих местах стояли лужи со свежей еще кровью, местами кровь запеклась с кусками внутренностей и мозгов. На стенах, изрешеченных пулями, также видны были кровавые пятна и прилипшие кусками мозги, печень и другие внутренности...

Налево валялось целое мозговое полушарие.

Посреди комнаты в полу имелся желоб, проделанный в цементной массе пола. В некоторых местах он был полон крови. Направо валялся австрийский штык с присохшими к нему человеческими волосами, а возле - невысокий деревянный чурбан. Назначение его, как после выяснилось, заключалось в том, что казнимый становился на колени перед палачом, опуская голову на пень, служивший, таким образом, как бы изголовьем.

Подвязались в этом застенке преимущественно Роза-садистка, Японец и Харитонов - юноша 17 лет, бывший ученик 5-го класса Киевского 1-го Коммерческого училища.

Приводивший в исполнение казнь стрелял из револьвера в голову, в темя...

Зрелище было настолько ужасающее, что я, привыкший за двухлетнее пребывание на фронте ко всякого рода картинам, не выдержал и выскочил на двор.

Очутившись во дворе, я услышал крики "держи, держи" и залпы со стороны Институтской.

Я бросился по направлению выстрелов в сад. В саду я заметил, как темная фигура метнулась к каменной ограде, и побежал к ней. Но не успел пробежать десяти шагов, как попал в яму.

Я попал на что-то мягкое, издавшее какой-то хряск. Желая приподняться, я уперся рукою в эту массу и ощутил, что рука касается лица еще не вполне застывшего трупа... Я вскрикнул нечеловеческим голосом и как бы потерял на мгновение сознание и пришел в себя, когда уже был вытащен из ямы.

При помощи электрического фонаря пришлось рассмотреть, куда я попал. Это была могила, куда в последнюю минуту бросили только что расстрелянных несчастных и не успели засыпать.

Заниматься долго рассматриванием не пришлось, так как из дома, с веранды, выходившей в сад, раздался крик одного из наших:

- Здесь, здесь они, в погребе!

Но прежде чем спуститься в погреб, я заметил тень, скользнувшую от дома к забору. Окликнутая фигура, жавшаяся к забору, ответила:

- Я дворник этого дома, служу здесь давно...

Кто-то замахнулся над ним, но я приказал не убивать, а отвести его в канцелярию наверх, где в свое время меня опрашивал Равиков. Из расспросов дворника удалось выяснить, что чекисты спрятались в погребе. Только что мы начали спускаться по ступенькам вниз, как из подвала раздались револьверные выстрелы, заставившие нас отступить снова вверх и оттуда вести перестрелку. Тут был ранен в руку на вылет вольноопределяющийся Д., впопыхах даже не заметивший ранения. Из подвала несся запах вина. На ступеньках и снаружи, у входа в подвал, всюду валялись бутылки. Кругом на земле было разлито вино. Несколько десятков бутылок были еще не распечатаны.

Кто-то предложил попробовать вино, но это не было сделано из боязни, что оно оставлено здесь нарочно и отравлено.

После 20-минутной перестрелки огонь противника ослабел, и мы благополучно спустились вниз.

В подвале борьба снова возобновилась.

Стрелять можно было только на огоньки выстрелов, так как в подвале была полная темнота. Пули все время рикошетировали от стен, и это увеличивало опасность.

Однако при свете выстрелов удалось кое-как ориентироваться. Спрятавшись за громадные ящики, мы били очередями по невидимому противнику. Во время минутной передышки поручик Т. крикнул:

- Сдавайтесь! - и через секунду в темноте послышались голоса:

- Сдаемся, товарищи!

Направленный в их сторону фонарь осветил четырех штатских с направленными в нашу сторону револьверами. Свет мгновенно потушили и предложили им бросить револьверы.

Раздался стук брошенного на пол оружия... Снова зажгли свет. В углу, справа, стояли, сбившись в кучу, четыре человека - уже без оружия. Их начали избивать, и стоило больших усилий остановить избивающих.

Я просил в целях допроса оставить одного и отвести в канцелярию, где уже сидел дворник.

Одного отправили туда, а трех наиболее звероподобных расстреляли.

При них были найдены документы, удостоверявшие, что они являются агентами Чека.

В канцелярии обстановка комнаты изменилась сравнительно с той, какая была в то время, когда я находился здесь в качестве "преступника".

Мебель была разбита. На полу и на столах валялись груды бумаг, из которых я выбрал некоторые, наиболее ценные. На столе я заметил коробку с настоящими гаванскими сигарами. Я хотел закурить, но сначала боялся, что они отравлены. Но арестованные божились, что сигары не отравлены и забыты здесь случайно, в доказательство чего они закурили их. Тогда я роздал сигары команде.

Распорядившись держать пойманных чекистов под охраной в гараже и поставив караульных, я отправился в Губчека - напротив (Институтская # 40).

Там, и в 1, и во 2 этаже - всюду было одно и тоже: масса разбросанных бумаг, бланков, приказов, книг и фотографических карточек. Я начал разбирать их, когда меня потребовали мои товарищи, которые нашли в одной из камер первого этажа 9 человек арестованных - 8 мужчин и 1 женщину. Несчастные ничего не могли понять из происходящего, и лица их выражали растерянность. Я громким голосом, в категорической форме, тоном, не терпящим возражения, приказал: расстрелять их! Я повторил еще раз приказание, и в это время испытывающе следил за их лицами, желая прочесть в них, кто они - арестанты Чека действительно, или чекисты, маскирующиеся под видом контрреволюционеров. Третий раз я приказал расстрелять их и спросил их фамилии.

Несчастные, видя пред собою неизвестного молодого человека, одетого по-комиссарски, со звездой на груди, действительно приняли меня за чекиста. Приказание - расстрелять, давно ими ожидаемое, не вызвало на их лицах того ужаса, каковой несомненно бы выразился, если бы они были чекисты.

Один из них заявил: "Фамилии наши вам известны. К чему этот вопрос?"

Убедившись, что передо мною действительно арестанты Чека, я, переменив тон, сказал: "Освободите их!"

Теперь лица их представляли сплошное недоумение. Толпа не двигалась. Тогда я распахнул полу тужурки, показал свой Георгиевский крест и обратился к ним со словами:

- Разве вы не слышите, не видите, что делается вокруг! Мы ваши освободители. Как ваши фамилии? За что вы арестованы? Почему до сих пор вы оставались здесь?

Они молчали как бы в оцепенении. Первая пришла в себя женщина, оказавшаяся madame П. (известная в Киеве фамилия. - В.В. Шульгин), которая, рыдая, бросилась к моим ногам.

Из дальнейших расспросов выяснилось, что эта группа случайно уцелевших арестантов, уверенная в своей невинности, оставалась в Чека, ожидая освобождения большевиками.

Кроме того, их удерживала еще здесь боязнь, что в случае возвращения Чека их, как бежавших, наверняка бы расстреляли.

Я предложил им, если они боятся идти ночью домой, оставаться здесь до утра, но все они, за исключением портного Д., заявили, что сейчас же разойдутся. Д. - еврей-портной, попросил у меня разрешения оставаться до утра при отряде, так как его еврейская физиономия внушала ему опасение за жизнь в случае встречи с Белыми.

По его словам он попал в Чрезвычайку за то, что не сшил к сроку френч одному из комиссаров Чека.

Отобрав более ценные документы, я распорядился отнести их в "особый отдел". Затем мы обследовали места предварительного заключения, где пришлось сидеть мне. Тут оказалась одна комната, где, чтобы усилить тяжесть и без того мрачной обстановки, арестованных совершенно лишили света: окна были наглухо заколочены.

Портной Д., также сидевший здесь, сделал на стене надпись, заключавшую брань и угрозы по адресу большевиков. Написал и испугался:

- А что, если они вернутся?

Кто-то сказал:

- Ну, значит, ты не белый.

- А что вы говорите, ваше благородие, ну как же я не белый, я ж совсем белый, только можете вы уйти, а у меня семья, дети...

Мы прошли в сад. В темноте мы набрели на целое сооружение. Между двумя деревьями были сложены столбики кирпичей, на которых лежала доска. Деревья над доской были соединены толстою проволокой, к которой прикреплена петля - проволока с собачьим ошейником. На один конец становился комиссар, на другой - осужденный к повешению. Когда петля была наброшена, комиссар соскакивал с доски. Так изощрялись господа комиссары.

Кто-то обратился к портному:

- Видишь, что твои делали с нами! А ну давайте повесим жида!

Портной начал креститься и уверять, что он теперь совсем не жид, а русский, и выразил мнение, что я как честный белогвардеец не позволю причинить насилие беззащитному еврею.

Порыскав еще в саду, мы вышли на Левановскую улицу и направились во Всеукраинскую чрезвычайку.

Во дворе никого не было. Гаражи, где я провел столько мучительных часов, были также пусты.

Оттуда прошли в знаменитую "кухню". Прежде всего поражал воздух. Трудно сказать, чем была пропитана атмосфера, но тогда нам казалось, что несомненно чувствовался запах крови.

Плита была переполнена золою, не вмещавшейся уже в ней, так что на полу образовалась куча пепла. Что сжигалось там в этот злополучный день, выяснить не удалось. Около плиты валялась мужская рубаха, на которой были заметны кровавые пятна, а немного поодаль рваные верхние брюки.

У окна поручик Г. заметил сверток в газетной бумаге. Развернув газеты, мы увидели светло-коричневый кусок кожи. С ужасом мы констатировали, что эта кожа была человеческая, содранная со спины. Захватив сверток с собою, мы вышли во двор, где несколько человек из моей команды дразнили жидка-портного, побоявшегося идти со мною в "кухню" и оставшегося на дворе. Очевидно, шутки были настолько приятными, что жидок стоял бледный как полотно и искренне обрадовался моему появлению, положившему конец развлечению. Отсюда я прошел в кабинет Лациса. Здесь тоже было, как везде. Пол был усеян бумагами, в камине догорали бумаги и книги. Часть их вывалилась из камина. В них заключался список всех расстрелянных Всеукраинской Чека. Книги были взяты мною и запрятаны в известном одному мне месте. А отсюда я попал на фотографию Чека, здесь снимали арестованных и всех сотрудников Чека. На полу валялись целые груды разбитых негативов и порванных карточек, несколько сот их не было испорчено и было подобрано моими людьми.

Взяв все интересное, мы направились в Особый отдел Всеукраинской чрезвычайки, Елисаветинская, # 3.

Долго мы стучали в двери парадного и черного хода и в ворота. Наконец ворота открылись, и перед нами предстала фигура гориллообразного человека, настолько отвратительного вида, что невольно возбуждал в каждом гадливое чувство. Он назвал себя дворником. На белой рубахе были видны кровавые пятна.

Это было достаточным поводом, чтобы исколотить его. На крики его из дома вышла не менее непривлекательного вида толстая баба в одной рубахе, с лампой в руке и засыпала нас ругательствами.

Она разделила участь своего супруга.

Из глубины двора шел сильный трупный запах. Влево от ворот находились решетчатые клетушки для птиц и домашних животных, служившие нередко одиночными камерами для более важных арестованных. Дворик был маленький и вымощенный булыжником. Против ворот стоял небольшой деревянный сарай, куда провела жена дворника. Пол сарая цементирован. Посредине стоял деревянный обрубок. Он помешался возле четырехугольной ямы для стока крови, наполовину наполненной кровью. Вокруг валялись мозги, куски мяса и внутренностей. Я приказал оставить здесь австрийский штык, найденный на Садовой в сарае.

В саду, возле изрешеченного пулями забора, находилась глубокая яма, распространявшая сильный трупный запах.

Здесь нашли лопату.

Дворник сознался, что только что зарывал трупы. Это сознание вызвало в присутствующих новую бурю гнева. Дворника снова исколотили. В доме же, кроме железных кроватей с соломенными тюфяками, ничего не было.

Уже рассветало, когда мы покинули это место. Канонада стихла. На улице никого не было, кроме поджидавшего нас портного, не рисковавшего входить внутрь, но очень интересовавшегося, кого мы били.

@@@
Рапорт в пять тысяч метров
Религиозные инъекции в Приморье
Скульптуры писателя
Собачье счастье
Собачьи радости
События и происшествия: новости
Соединенные Штаты превыше всего

Тайны Кобякова городища

@@

На окраине Ростова археологи обнаружили захоронения меотских племен

2007-09-03 / Александр Шаповалов



Около 30 погребений, самое древнее из которых относится к эпохе Бронзового века, обнаружили ростовские археологи в первые дни раскопок так называемого Кобякова городища. Этот древний некрополь расположен в балке, отделяющей Ростов-на-Дону и его пригород Аксай. По преданию, именно здесь в 1185 году в стане половецкого хана Кобяка томился плененный новгородский князь Игорь Святославич – герой легендарного «Слова о полку Игореве». Спустя столетия по Кобякову городищу проходила граница между Россией и Турцией, владевшей тогда городом-крепостью Азов.

@@@
Тайны Кобякова городища
Тува - уникальный уголок
Ферганская долина под угрозой
Чем заражены "ножки Буша"
Чему наследует современная Россия?
Экологическая ситуация стремительно ухудшается