"Как поэт я из политики не уйду!"

@@

Так сказал после вечера бывший депутат в интервью корреспонденту "НГ"

2001-07-20 / Александр Щуплов



-Евгений Александрович, что лучше: когда поэты идут в политику или когда они из нее уходят?

- Для меня это был колоссальный жизненный опыт - когда я был членом парламента. Горжусь этим периодом моей жизни. Я нигде не покривил душой и сделал все, что мог. У меня есть чувство выполненного долга и перед Харьковом, и перед страной в целом. Я знаю, что многие депутаты боятся ездить в те города, где их выбирали, а мне стыдиться нечего. Я не врал, не давал напрасных обещаний, что мог, то и делал. Приходилось даже черт-те чем заниматься - доставать стиральный порошок для огромного города, совершая чуть ли не полумахновские налеты на поезда с этим самым порошком.

Но политика - не моя профессия. Когда группа депутатов, возглавляемая Олегом Басилашвили, в свое время, когда освободилось кресло министра культуры, предложила поддержать мою кандидатуру на это место, я сразу отказался. Кстати, кандидатуру Евгения Сидорова предложил я и оказался прав: Сидоров, как я написал в своем стихотворении, это один из немногих министров, кто себя ничем не замарал.

В то же время я никогда не отвернусь от политики как писатель. Я считаю, что это чисто русская традиция. Все большие русские поэты были мастерами любовной, пейзажной лирики, но в то же время и гражданскими поэтами. Они чувствовали ответственность за все, что происходит в России. Классический пример - Пушкин. Его на все хватало. Потому и не получилось заменить его на знамени русской поэзии Фетом. Фет - хороший поэт, но он не сравним с Пушкиным в этой гармонии сочетания общественного и личного. Можно быть хорошим поэтом в России, но большим поэтом без этого стать у нас невозможно.

- Как складываются сейчас ваши отношения с властью?

- Я не думаю об этом и не напрашиваюсь. Кстати, хочу напомнить любопытную вещь: за всю историю государства ни один руководитель России - где любили и любят поэзию, как нигде в мире - не был ни на одном поэтическом вечере. Никто, даже Горбачев!

- Маяковский читал поэму о Ленине перед большевистским курултаем во главе со Сталиным в Большом театре...

- Это был вечер памяти Ленина. Но на вечере поэзии никто никогда не был. Потому что они боялись непредсказуемости поэтов. Они не знали, что может поэт прочесть в их присутствии, и страшились разделить с ним ответственность.

- Вы согласны с тем, что художник должен быть в оппозиции власти?

- Я не считаю, что художник должен находиться в нарочитой оппозиции к власти, то есть заранее заставлять себя быть в оппозиции. Но когда власть в чем-то не права - в отношениях с народом, с интеллигенцией - он не имеет права отмалчиваться. А специально себя на это настраивать - получается поза. Нарочитое противостояние взаиморазрушающе.

- Стало быть, надо находить золотую середину между поведением Державина-министра при Фелице-Екатерине и оппозиционной позицией Бродского?

- Кто это сказал, что Бродский был в оппозиции? Я не знаю ни одного политического стихотворения Бродского, которое он написал бы в России. У Бродского не было советских стихов - это другое дело. Но у него не было и антисоветских стихов, хотя отдельные политические мотивы в его стихах иногда звучали... Бродский был жертвой режима, это правда. Но Бродский не был борцом против него. Зачем придумывать ему образ героя? Это власть ошиблась, принимая все несоветское за антисоветское.

- Если бы вам предложили баллотироваться в Госдуму от какой-либо партии или движения, вы бы согласились?

- Ни в коем случае! Неужели вы думаете, что мне не предлагают? Мне предлагали еще во время второй избирательной кампании, но я сразу отказался. Это все-таки совсем другие люди, нежели те, которые собирались на Первый съезд.

- Вы дружите с политиками?

- Нет.

- Сейчас в политику пошли женщины. Как вы к этому относитесь?

- Я очень уважаю многих наших женщин и считаю, что часто они умнее мужчин. Но не думаю, что в Думе находятся именно лучшие представительницы женского пола. Возьмем, например, госпожу Слиску. Она обеими руками голосовала за перелицованный гимн, слова которого настолько плохи, что их никто не может запомнить. Вот увидите, через пять лет эти слова будут отменены. Этот гимн явно не получился. Никогда люди не будут стоять и петь его со слезами на глазах. Не будет этого, потому что слова циничны, пусты и бездарны! Россия, за спиной которой такая великая поэзия, изрыгнет из себя этот гимн. Президент был очень неправильно ориентирован своим окружением на якобы всенародное желание этого гимна.

Так вот, когда я слышал выступление Слиски, я смотрел на нее и поражался, что женщина с таким низким культурным уровнем является вице-спикером Думы. Хотя если оглянуться, так и Жириновский - просто национальный позор: а ведь тоже вице-спикер! Хакамада - интеллектуальная женщина, тут ей не откажешь. Но как у нее язык повернулся сказать в свое время о бастующих шахтерах, которые стучали касками, что, если им нечего делать, пусть лучше грибы в эти каски собирают?! Как она могла при всей рисуемой на лице интеллектуальности быть такой бесчувственной?! Не Хакамадой, а Хиросимой!

- Вы бы отпустили свою жену Машу в политику?

- Нет, я не желаю ей этого, а она не желает этого мне. Но повторяю: я из политики как поэт не уйду. Никогда! Даже тогда, когда все будут трусить писать - как сейчас трусят писать о Чечне, как трусили писать о расстреле Белого дома. Я горжусь тем, что все-таки нашелся поэт, который не отвернулся от этого, и этим поэтом был я. Я готов подписаться под каждой строчкой того, что я написал о расстреле Белого дома. В этой истории были отвратительны и антинародны обе стороны. А народ представлял никому неизвестный священник, который вышел с иконой и встал между стреляющими в друг друга людьми, обалдевшими от борьбы за власть. Он пытался их остановить и вразумить, то есть делал то, чем и должна заниматься наша Церковь. А то она больше уделяет внимания политиканству и торгашеству, вместо того чтобы заниматься защитой народа и его совестью.

- Вот вы не принимаете перелицованный Гимн, а между тем власть апеллировала к большинству, которое его принимает!

- Да, власть ссылается на так называемое большинство, но оно, по-моему, было в достаточной степени скомпрометировано в прошлом: именно это большинство осуждало Пастернака, а в 1937-м голосовало за уничтожение "врагов народа". Мало ли было примеров поведения оглупленного большинства?! Народ воплощают его лучшие представители, а не так называемое большинство. Пушкин, Толстой, Некрасов, Шостакович - это народ! А сейчас, к сожалению, опять намечается разрыв между талантливыми людьми и властью. Это очень опасно. Я считаю своим долгом предупредить мою Родину об этой опасности.

- А вы не боитесь, что Никита Сергеевич Михалков может на вас обидеться за упреки в адрес Гимна?

- Никита Михалков - очень талантливый режиссер, но, но, но... Но я сомневаюсь, что он - убежденный монархист, если одновременно он стоит за сохранение мавзолея Ленина.

- Может быть, у него происходят какие-то процессы на генном уровне?

@@@
"Как поэт я из политики не уйду!"
Будет ли решена проблема турок-месхетинцев?
Вадим Абдрашитов: "Главная цель Михалкова – убрать недовольных"
Вожди очень торопились, когда речь шла о расстрелах
Выходец из МЕНАТЕПа – поборник справедливости
Глазьев бросил Зюганову перчатку
Дети "врагов народа" собрались у ФСБ

Диалог в Бишкеке: каждый о своем

@@

Разговор между властями Киргизии и их оппонентами опять не получился

2001-02-24 / Виктория Панфилова



В МИНУВШИЕ выходные в резиденции президента Киргизии Аскара Акаева "Ала-Арча" в очередной раз собрались представители оппозиции и правительства для ведения диалога, который, как свидетельствуют участники круглого стола-2, получился достаточно нерезультативным. И лишь сам президент Акаев охарактеризовал 9-часовую встречу как "конструктивную и плодотворную".

В заседании приняли участие представители 18 политических партий, 20 неправительственных организаций и ведущих СМИ. Напомним, что первое заседание круглого стола состоялось в июне 2000 г. по формуле 21+21+21+21. Тогда ведущие оппозиционные партии и инициаторы этого мероприятия в лице представителей ОБСЕ не приняли в нем участия, мотивируя это слишком большим количеством участников заседания, что негативно сказывается на обсуждении насущных вопросов.

Нечто подобное произошло и на сей раз. Накануне заседания восемь политических партий Киргизии сделали совместное заявление, выступив против заявленного формата. По их мнению, формат встречи должен быть 9+9+9+9. Кроме того, лидеры партий требуют включения в повестку дня вопроса о нарушениях прав человека в республике. Этот же вопрос рассматривался и на прошлогодней встрече. Однако ни одна из принятых резолюций круглого стола-1 не выполнена.

Сегодня можно констатировать десятки нарушений прав и свобод человека в Киргизии со стороны властей. Более ста членов оппозиционной партии "Ар-Намыс" обратились в западные посольства с просьбой о предоставлении политического убежища. Лидер партии Феликс Кулов осужден гарнизонным судом к 7 годам лишения свободы, против него возбуждено новое уголовное дело. На этот раз экс-вице-президент обвиняется в служебном попустительстве и нанесении государству ущерба в особо крупных размерах. Между тем журналистам газеты "Асаба" удалось взять интервью у Феликса Кулова, в котором, в частности, он утверждает, что его "попытаются уничтожить любой ценой".

Председатель Киргизского комитета по правам человека Рамазан Дырындалов и правозащитник Альберт Корголдоев обратились к австрийским властям с просьбой о предоставлении политического убежища. В этой связи президент Коалиции неправительственных организаций Толекан Исмаилова потребовала от Генпрокуратуры прекратить преследование правозащитников, которые из-за этого уже вынуждены эмигрировать. Лидеры других политических партий и общественных организаций призвали президента Акаева поделиться властью с парламентом и правительством, а также начать наконец реформу судебной системы. Председатель правозащитного движения Киргизии Турсунбек Акунов призвал власти освободить из заключения лидера оппозиции Топчубека Тургуналиева, осужденного за идеологическое руководство группой, готовившей покушение на президента Акаева. Правда, 6 марта Верховный суд Киргизии планирует начать рассмотрение апелляции Тургуналиева. В связи с ухудшением состояния здоровья он был переведен из следственного изолятора Службы национальной безопасности (СНБ) в медсанчасть колонии. Представитель оппозиционной партии "Ар-Намыс" Эмиль Алиев призвал президента вмешаться в дело лидера партии Феликса Кулова и обеспечить справедливый пересмотр его дела.

Как считают независимые наблюдатели и международные правозащитники, дела Кулова и Тургуналиева имеют политическую подоплеку. Об этом свидетельствует заявление представителя международной правозащитной организации "Хьюман Райтс Вотч" Кассандры Кавана, по словам которой правительства центральноазиатских стран расширяют нарушения прав своих граждан, прикрываясь необходимостью сохранения стабильности. Однако эти действия имеют обратный эффект, подрывая национальную безопасность во всех пяти странах региона. Жестокое преследование оппонентов со стороны правительств в прошедшем году оказалось еще большей угрозой для стабильности и безопасности этих стран, чем даже опасность со стороны движения "Талибан". Особенно беспокоит кампания против "врагов народа", которая напоминает худшие годы сталинских репрессий в 30-х годах. По словам Кавана, трудно найти в современном мире другую страну, которая, как Узбекистан, использует террор для запугивания своего населения. Такая кампания может теперь ударить по самим ее инициаторам. Кроме того, постоянный отказ правительств Запада поднимать вопросы нарушения прав человека наводят лидеров Центральной Азии на мысль, что они могут продолжать свои действия. И это становится причиной того, что простые граждане региона думают, что Запад им враждебен, как их как раз и уверяют идеологи-исламисты. Если такое мнение будет распространяться, заявила Кавана, то можно предсказать, что это приведет к еще большей враждебности между регионом и Западом.

Похоже, что и на этот раз попытки властей Киргизии найти компромисс с оппозицией обречены на провал. Открытого диалога между сторонами не получилось. Как заявила в интервью газете "Республика" Толекан Исмаилова, "мне особенно запомнились слова президента Акаева о безнаказанном терроре, который якобы организован против него и членов его семьи. Он сказал, что терпит этот "террор" и всю критику, как бы говоря, что он мог всех раздавить, как козявок, а он терпит, а во-вторых, этими словами президент как бы упрекал своих министров-силовиков в том, что он вынужден терпеть весь этот "террор". Акаев сказал, что он стал конформистом, я думаю, все ждали признания президента в его закабалении всякими кланами и бывшей партийной номенклатурой, и что же мы услышали - оказывается, он стал конформистом к требованиям Запада и международного сообщества о проведении демократических реформ, и он жалеет об этом".

На заседании было уделено внимание и проблемам СМИ. Журналисты требовали прекратить испытание независимой прессы судебными исками. Замира Сыдыкова выступила с инициативой об объявлении мониторинга на выдвижение госчиновниками судебных исков против независимых газет. Также журналисты отметили, что их права не признаются, а давление со стороны силовых ведомств возрастает.

Участники заседания коснулись и других актуальных тем. Так, например, глава партии "Адилет" Марат Султанов считает, что правительственная программа по преодолению бедности не может быть реализована, пока не будет учтен принцип справедливости и в выплате налогов, и доступе к капиталам, и распределении имеющихся благ между богатыми и бедными. Лидер партии экономического возрождения Киргизии Валерий Хон подчеркнул, что правительством не придается должного значения проблемам класса бизнесменов ни в нынешней экономической политике, ни в правительственной программе "Комплексные основы развития" (КОР). По его мнению, КОР не учитывает природные ресурсы республики и возможности местной промышленности, например электроэнергетики, фармацевтики, винно-водочной отрасли, овцеводства и др. Джоомарт Оторбаев, председатель координационного совета партии "Моя страна", высказал мнение, что все сегодняшние беды происходят не по причине экономического кризиса, а по причине кризиса идей. Сегодня нужно сконцентрироваться на единой стратегии дальнейшего развития. Если это гражданское общество, то нужно менять политику и восстанавливать баланс ответственности.

@@@
Диалог в Бишкеке: каждый о своем
Дикие пляски "врагов народа"
Долгое прощание с ЮКОСом
Завербуйте меня, дяденька
Кому же отвечать за энергокризис в Приморье
Константин Ремчуков: О любви к Родине с открытыми глазами
Конструктивный подход

Маленький человек?

@@

Никогда - ни до, ни после Ежова - работники органов не подвергались таким массовым репрессиям

2000-04-13 / Сергей Константинов Сергей Константинов - кандидат исторических наук.



Сталин и Ежов на канале Москва-Волга.

ЧЕЛОВЕК в ежовых рукавицах - именно в таком обличье нередко представал в советских газетах 1937 года всесильный нарком внутренних дел СССР Николай Иванович Ежов, человек достигший в том кровавом году пика своей блистательной карьеры. С осени 1938 года на страницах газет уже не встретишь таких рисунков, равно как и восхваляющих Ежова виршей казахского поэта-акына Джамбула Джабаева ("Храбрее кто барсов и зорче орлов - любимец страны зоркоглазый Ежов"). Советских граждан не оповестили ни об аресте "любимца страны" 10 апреля 1939 года, ни о его расстреле 4 февраля 1940 года.

Что заставляет вспоминать и тем более писать об этом "кровавом карлике", как называли его некоторые современники (рост Ежова составлял 151 см), после того как все его преступления стали достоянием гласности? Приход в нынешнюю власть выходцев из КГБ, вызывающий у части либеральной интеллигенции предчувствия рецидива советского мировоззрения и соответствующей этому мировоззрению политики, вольно или невольно заставляет вновь и вновь возвращаться к истории советских спецслужб. Политические биографии руководителей советских органов безопасности, их психологические характеристики, влияние на реформы в государстве, отношения с интеллигенцией вызывают не только исследовательский, но и общественный интерес, хотя в постсоветской России уже выросло поколение, которому имена того же Ежова или Андропова ничего не говорят. Однако в последнее время тема КГБ и власть вызывает порой какой-то панический ажиотаж (вспомним возбужденное состояние правозащитника Сергея Ковалева, который после известного альянса коммунистов и фракции "Единство" во время избрания спикера Госдумы решил зачем-то напомнить депутатам о том, что "КГБ - передовой отряд партии"). Поэтому, на наш взгляд, обществу небесполезно будет пройти соответствующий исторический ликбез.

Николай Иванович Ежов, по мнению некоторых современников, не походил на палача ни внешне, ни чертами своего характера. Известный советский писатель Юрий Домбровский вспоминал: "Три моих следствия из четырех проходили в Алма-Ате, в Казахстане, а Ежов долго был секретарем одного из казахских обкомов (Семипалатинского). Многие из моих современников, особенно партийцев, с ним сталкивались по работе или лично. Так вот, не было ни одного, который сказал бы о нем плохо. Это был отзывчивый, гуманный, мягкий, тактичный человек... Любое неприятное личное дело он обязательно старался решить келейно, спустить на тормозах. Повторяю: это был общий отзыв. Так неужели все лгали? Ведь разговаривали мы уже после падения "кровавого карлика". О том, что Ежов "не был похож на вурдалака", писал и Лев Разгон. В компаниях сослуживцев он задушевно пел русские народные песни, особенно любил "Ты не вейся черный ворон...". У него был хороший голос. Рассказывали, что когда-то в Петрограде профессор консерватории прослушала его и сказала: "У тебя есть голос, но нет школы. Это преодолимо. Но непреодолим твой малый рост. В опере любая партнерша будет выше тебя на голову. Пой как любитель, пой в хоре - там твое место".

Все эти отзывы относятся к концу 20-х - началу 30-х годов, когда Ежов не имел никакого отношения к спецслужбам. Он не был кадровым чекистом, зато прошел хорошую партийную школу. У Ежова были прекрасные анкетные данные (выходец из петроградских рабочих, член партии с мая 1917 года, комиссар радиошколы во время Гражданской войны) и способность завязывать нужные знакомства. Благодаря этому в 1927 году после работы на высоких партийных должностях в Марийской автономной области и Казахстане он попадает на работу в ЦК партии. За три года он прошел путь от инструктора до заведующего отделом распределения административно-хозяйственных кадров. В ноябре 1930 года, не будучи еще членом ЦК ВКП(б), он допускается на заседания Политбюро и получает все материалы, рассылаемые членам и кандидатам в члены ЦК. В чем секрет такого доверия? Ответ банален: в чрезвычайной исполнительности и в наличии высоких покровителей. И.И. Москвин, взявший Ежова на работу в Москву в возглавляемый им Орграспредотдел ЦК, отзывался о нем так: "Я не знаю более идеального работника, чем Ежов. Вернее, не работника, а исполнителя. Поручив ему что-нибудь, можно не проверять и быть уверенным: он все сделает. У Ежова есть только один, правда существенный, недостаток: он не умеет останавливаться. И иногда приходится следить за ним, чтобы вовремя остановить". К сожалению, нам неизвестно, в каких конкретных ситуациях Москвин останавливал Ежова. Никаких фактов, свидетельствующих об этом недостатке, мы не увидели и в дальнейших изломах карьеры "кровавого карлика". Железный нарком погорел не от излишнего служебного рвения, а совсем на других вещах. Но об этом дальше.

До 1935 года, когда Ежов был назначен по инициативе Сталина председателем Комитета партийного контроля, следов сколько-нибудь общественно значимых начинаний в его работе историки почти не обнаружили. Правда, в 1933 году он выступил с некоторыми инициативами в защиту руководителей угольных предприятий, которых в ряде регионов слишком часто снимали с работы, что сильно мешало угледобыче, но с подобными инициативами выступали и другие деятели партии и государства.

Звездный час Ежова настал после убийства Кирова 1 декабря 1934 года. Именно Ежова Сталин избрал на роль сначала строгого партийного контролера органов госбезопасности, которыми генсек был тогда сильно недоволен за то, что они не уберегли Кирова, а затем сделал его проводником своих идей по ликвидации троцкистской оппозиции. В отличие от руководства НКВД во главе с Ягодой, предлагавшего судить троцкистов закрытым судом и расстрелять без лишнего шума, Сталин стремился организовать грандиозное политическое шоу - открытый судебный процесс с целью компрометации недоступного еще чекистам Троцкого, занимавшегося в эмиграции активной политической деятельностью. Именно Ежов передал соответствующие указания Сталина заместителю наркома внутренних дел Агранову, и первое такое шоу в виде процесса "объединенного троцкистско-зиновьевского центра" состоялось в Москве в августе 1936 года.

В бытность Ежова наркомом внутренних дел с осени 1936 по декабрь 1938 года подобные шоу были поставлены на добротную профессиональную основу. Процессы "параллельного антисоветского троцкистского центра", "военных заговорщиков" во главе с Тухачевским и, наконец, процесс правотроцкистского блока, главным фигурантом которого был Бухарин, завершили счеты Сталина со своими основными политическими противниками 20-х годов. Ежов в этих процессах, как справедливо считают историки, играл роль исключительно исполнительную. Достигнув в 1937 году вершин власти, осыпанный почестями и наградами, Ежов и не мыслил о какой-то самостоятельной политической игре.

В отличие от своего предшественника Ягоды и преемника Берии Ежов ни разу не пошел наперекор Сталину и Политбюро ни по одному вопросу. Ягода, занимавший высокое положение в ГПУ еще при Ленине и Дзержинском, не боялся идти на столкновение со всем Политбюро при отстаивании ведомственных интересов (в августе 1934 года он издал циркуляр о создании в лагерях НКВД краевых или областных судов для рассмотрения преступлений, совершаемых в лагерях, противоречащий целому ряду законов и инструкций Политбюро, и фактически добился своего). Берия, прошедший школу руководства Закавказским крайкомом партии, постепенно стал самостоятельной политической фигурой и затем интриговал против самого Сталина. Ежов, напротив, даже став кандидатом в члены Политбюро, так и не превратился в настоящего политика. Это во многом и ускорило его падение и гибель.

Ежов был хорош и выгоден для самой черновой, грязной работы по уничтожению политических противников Сталина и для очередной зачистки партийно-государственных и военных кадров, но когда вся грязная работа была выполнена и перевыполнена, когда Сталин решил, что пора "выпускать пар", он стал не нужен. Думается, что Константин Симонов все-таки ошибался, высказывая мнение о том, что Сталин, предчувствуя окончание большой чистки 1937-1938 годов, как бы загодя готовил Ежова на роль "ответчика" за перегибы в этих чистках, хотел сделать из него козла отпущения. Если бы это было так, то Сталин, несомненно, сделал бы с ним то же самое, что в 1953 году Хрущев проделал в отношении Берии: Ежова открыто объявили бы врагом народа, ответственным за репрессии против честных коммунистов, и с помпой расстреляли бы в компании с его заместителями по НКВД. Но этого сделано не было. Имя Ежова сначала тихо исчезло с газетных полос, а потом и сам он ушел из жизни. Термин "ежовщина", как и "бериевщина", появился в 50-е годы.

Падение Ежова было обусловлено не только соображениями большой политики Сталина, но и конкретными служебными провалами наркома и малоизвестными обстоятельствами его личной жизни. Советский разведчик Павел Судоплатов вспоминал, что при первой встрече с Ежовым его поразила профессиональная некомпетентность последнего: "Вопросы, которые он задавал, касались самых элементарных для любого разведчика вещей и звучали некомпетентно. Чувствовалось, что он не знает основ работы с источниками информации". Судоплатов, лично ликвидировавший лидера украинских националистов Коновальца, организовавший убийство Троцкого и участвовавший во многих серьезных разведоперациях, - свидетель слишком авторитетный, и его оценке компетенции Ежова в оперативно-разведывательной деятельности можно доверять. Но даже если относиться к этому свидетельству скептически, все равно очевидно, что Ежов поплатился головой в том числе и за профессиональную некомпетентность. "Ежовые рукавицы" наркома так сильно сдавили самих чекистов, что у многих из них не стали просто выдерживать нервы. В бытность Ежова наркомом внутренних дел сбежал в Японию начальник Дальневосточного управления НКВД Г.С. Люшков. Он не только захватил с собой ценные документы по обороноспособности СССР, но и консультировал японские спецслужбы во время подготовки двух (в 1938 и 1939 годах) несостоявшихся покушений на Сталина. Именно при Ежове отказался возвращаться в СССР резидент НКВД А.Орлов, грозивший сделать достоянием гласности самые секретные операции советских спецслужб в Европе (как свидетельствует Судоплатов, именно из-за этого Сталин не дал команду ликвидировать Орлова). При Ежове пытался сбежать и нарком внутренних дел Украины Успенский, которого искали пять месяцев. Ежов создал внутри НКВД такую жуткую атмосферу страха, недоверия, подозрительности, что для эффективной работы этого ведомства смена руководства была просто необходима.

Сдали нервы и у самого Ежова. По свидетельству Павла Судоплатова и авиаконструктора Александра Яковлева, Ежов беспробудно пил, его не могли найти на рабочем месте. Лев Разгон утверждает, что в конце 20-х годов Ежов пил мало, в 1938 году он не выходил из запоев днями. Не было прочного тыла у железного наркома и в семье. Его вторая жена Евгения Фейнберг, сменившая до брака с Ежовым двух мужей, была чересчур светской для жены наркома внутренних дел. У нее дома собирались представители художественной богемы (в числе ее близких друзей были писатели Исаак Бабель и Илья Эренбург), она слишком много общалась и, очевидно, слишком много знала того, что было знать опасно, если решилась в конце концов покончить жизнь самоубийством. Она умерла 21 ноября 1938 года, отравившись люминалом и оставив своему мужу следующее послание: "Колюшенька! Очень тебя прошу, настаиваю проверить всю мою жизнь, всю меня... Я не могу примириться с мыслью о том, что меня подозревают в двурушничестве, в каких-то несодеянных преступлениях". Именно по линии жены следствие собирало основной компромат против Ежова. Евгения находилась в близких отношениях с людьми, которых расстреляли как "врагов народа", в их числе был, например, ее второй муж дипломат А.Ф. Гладун, "троцкист и шпион".

В декабре 1938 года место Ежова занял его первый заместитель Берия, фактически руководивший наркоматом с лета того же года. Ежов еще оставался номинальным наркомом водного транспорта (эту должность ему дали в нагрузку в апреле 1938 года), его не выводили из Политбюро и ЦК, но дни Ежова были сочтены. 10 апреля его арестовали в кабинете Маленкова в ЦК партии. На суде Ежов отверг все обвинения в свой адрес, отрекся от показаний, которые дал на предварительном следствии (он признался даже в своей гомосексуальной ориентации), и заявил, что "есть и такие преступления, за которые меня можно и расстрелять... Я почистил 14 тысяч чекистов. Но огромная моя вина в том, что я мало их почистил... Везде я чистил чекистов. Не чистил их только в Москве, Ленинграде и на Северном Кавказе. Я считал их честными, а на деле же получилось, что я под своим крылышком укрывал диверсантов, вредителей, шпионов и других мастей врагов народа". 4 февраля 1940 года Ежова расстреляли. Один из заместителей Берии Богдан Кобулов рассказывал Судоплатову, что, когда его вели на расстрел, он пел "Интернационал".

@@@
Маленький человек?
Наследие Рерихов – уникальное достояние России
О бедном пиаре замолвите слово
Одиночество мысли
Приморских медвежат слегка пожурили
Сигналы в космос, далекий и холодный
Сказочник не строит стратегию

Среди замечательных людей окаянного века

@@

Слава далеко не всегда является функцией таланта, считает композитор Дмитрий Толстой

2002-02-01 / Вера Камша Известный петербургский композитор Дмитрий Алексеевич Толстой - сын знаменитого писателя Алексея Толстого и замечательной лирической поэтессы Натальи Крандиевской-Толстой. Кроме того, Димитрий Алексеевич - автор интереснейших мемуаров, вышедших шесть лет назад, к сожалению, более чем ограниченным тиражом и сразу же ставших библиографической редкостью. Оно и неудивительно, ведь ему посчастливилось знать многих интереснейших людей прошлого столетия. Ну а любители изысканной музыки прекрасно знают произведения самого Дмитрия Алексеевича, о которых весьма высоко отзывались и Дмитрий Шостакович, и Глен Гульд. В квартиру на Черной Речке, где проживают Дмитрий Алексеевич и его супруга Татьяна Николаевна, постоянно приходят его ученики, композиторы и музыканты.



- Дмитрий Алексеевич, как бы вы охарактеризовали век минувший?

- У меня для двадцатого века есть название. Это был окаянный век, именно окаянный.

- Но ведь несправедливость, жестокость, подлость появились отнюдь не в 1900 году.

- Разумеется. Трагические коллизии были и в девятнадцатом веке, и в более отдаленные времена. Жизнь человечества никогда не была безмятежной, но двадцатый век в смысле трагизма, жестокости, несправедливости побил все рекорды.

- Конечно, время было непростое…

- Кстати о времени. Мне повезло, и среди моих друзей и знакомых было множество замечательных людей. В частности, я был очень дружен с астрономом Николаем Александровичем Козыревым, открывшим вулканы на Луне. Интересны его мысли о времени. Козырев полагал, что время имеет некоторые черты материальности, оно обладает направленностью и энергией, которую излучает или вбирает в себя. Козырев был с Эйнштейном решительно не согласен.

- А вы?

- Наукой я никогда всерьез не увлекался, хотя во времена дружбы с Козыревым очень многое узнал и усвоил. Например, то, что Большой Взрыв все-таки был, и даже время его известно: от 15 до 18 миллиардов лет тому назад, не больше и не меньше.

- Современная астрономия и религия совместимы?

- Я стою на религиозной точке зрения. Но сотворил ли Бог лишь то, что мы видим, или гораздо больше, есть ли жизнь где-то еще и какая? Вряд ли следует ограничивать Творца, привязывая его к тому кусочку мироздания, который мы можем ощупать. Наверное, он приготовил множество других миров - и таких, как наш, и других. Просто мы пока ничего о них не знаем.

- Дмитрий Алексеевич, вы были близко знакомы не только с астрономом Козыревым. Достаточно увидеть фотографии и портреты в вашем доме и сразу появляется множество вопросов.

- Мои родители были довольно известными людьми, соответственно и в доме у нас бывало немало интересных гостей. Качалов, Москвин, другие московские и петербургские артисты, из композиторов я очень хорошо знал Шостаковича, Попова - был такой замечательный композитор. Очень долго они с Шостаковичем шли одинаково, потом Дмитрий Дмитриевич ушел вперед, а Попова забыли. Слава далеко не всегда является функцией таланта, это я очень хорошо знаю.

- Вы не расскажете немного о родителях?

- Литературные люди хорошо знают мою мать. Она была удивительно тонкой поэтессой. Я все ее стихи знаю наизусть, хотя специально не учил, они как-то сами собой запомнились.

Вот это из ее ранних:

Полынь - трава степной дороги,

Твой горький запах горче слез,

Церковный запах нежный, строгий,

Так далеко меня унес.

И вот опять стою пьяна я, <>Стою у пыльного куста…

О горечь русская степная,

И тишина, и широта…

Маму во время блокады настойчиво звали уехать из Ленинграда, но она отказалась и всю ее пережила здесь. Она была очень сильным человеком.

- Она никогда не жалела, что вернулась в Россию?

- Наверное, были моменты, когда жалела, но нам об этом она никогда не говорила. Видите ли, мама очень любила нас с братом, ей надо было нас растить, тут уж не до сожалений. Что сделано, то сделано. Вернуться? Такая попытка была очень опасной и практически безнадежной.

- Конечно, время обратного хода не имеет, но все же, где бы вы предпочли вырасти? В СССР или за границей?

- Ну конечно же в России! Я хоть и родился в Берлине, ничего не помню. Привезли меня сюда, когда мне было семь месяцев. Так что мир я уже потом посмотрел.

- Какая же из виденных вами стран вам наиболее интересна?

- Я несколько раз бывал во Франции и не то чтоб изучал французов, но наблюдал. У них есть замечательные качества: они легкие, любят свободу, сами любят хорошо жить и не мешают жить другим. Но они страшные хвастуны, и при этом ужасно скупые.

- Расскажите о возвращении ваших родителей из эмиграции. Вам ведь наверняка известно, как это было.

- Мой брат Федор Федорович, мамин сын от первого брака, рассказывал о своем первом впечатлении от Советской России. Он до этого повидал и Принцевы Острова, и Францию, и Германию, а потом вернулся в Петербург, которого почти не помнил, так как все его сознательное детство и отрочество прошли за границей. В квартире на Ждановской набережной, где собирались жить, шел ремонт, и семья поселилась в гостинице "Европейская". Так моего брата больше всего потряс… официант, который нес из кухни тарелку супа в руках, причем макал в нее грязным пальцем.

А мама рассказывала, что стало последней каплей в их решении вернуться. Мой брат Никита, которому было года четыре (а в этом возрасте дети очень смешные), как-то с французским акцентом спросил: "Мама, а что такой сугроооб"? Отец вдруг осекся, а потом сказал: "Ты только посмотри. Он никогда не будет знать, что такое сугроб".

Родители в России любили даже простые пейзажи и тосковали, как все эмигранты. Я недавно перечел рассказ Тэффи и в очередной раз прочувствовал, какая страшная тоска была в те годы у уехавших. Им казалось, что если они вернутся, будет лучше.

- Несмотря на большевиков?

- Сначала все думали, что с большевиками скоро будет покончено, надеялись то на Деникина, то на Врангеля. А мама очень хорошо знала и того и другого. Да и про Колчака она потом рассказывала, что это был умнейший, добрейший, интеллигентнейший человек - словом, очень порядочный.

Кстати говоря, Горький очень не советовал отцу возвращаться. "Куда ты едешь? - сказал он. - Там мрак, ты там со своей литературой совершенно не нужен!" И уехал в Италию. Но родители очень хотели вернуться, думали, что все будет хорошо, все наладится, они смотрели в будущее с удивительным оптимизмом.

- Наверное, без неприятных инцидентов не обошлось?

- Отца сразу стали травить левые. Особенно усердствовал Всеволод Вишневский. Однажды, подвыпивший, он зашел в пивную, увидел там отца, которого страшно ненавидел, и буквально на него напал. Они, дескать, своей кровью Советскую Россию защищали, пока всякие там прохлаждались по Мулен Ружам, и так далее. Не знаю, правда, как и кого он защищал своей кровью, но в папу он запустил пивной бутылкой. К счастью, она пролетела мимо. Так что отношения были сложные. Но мой отец в отличие от меня был очень практичным человеком, он сразу же понял, что нужно и можно делать.

Тогда был расцвет НЭПа, можно было очень много работать и зарабатывать. Антикварные магазины были открыты. Вот эти вещи, которые вы тут видите, куплены именно тогда. В то время работало авторское право, и отец в соавторстве со Щеголевым написал очень прибыльную пьесу, которая сразу же их обогатила.

- И что это была за пьеса?

- Называлась она "Заговор императрицы". Конечно, это было безобразие. Они в угоду, как сейчас говорят, конъюнктуре, исказили дневник Вырубовой, но было такое время, что они были вынуждены на это пойти. В общем, отец страшно разбогател.

Всем было интересно покопаться в императорских тайнах, тем паче в зале сидели люди, которые еще помнили эти лица, эти имена. Интерес к царской фамилии, к личной жизни, к интригам и сейчас не пропал. Тогда же последние годы царя были и вовсе памятны, а тут на всеобщее обозрение вроде бы вытащили всю подноготную. Хотя авторы очень сильно покривили душой, подгоняя факты под ситуацию. Пьеса с моральной точки зрения была очень некрасивой, но до уровня Шекспира, ославившего Ричарда Третьего горбатым детоубийцей, они все же не докатились - ни по размаху вранья, ни по конъюнктурности.

Впрочем, на наших глазах столько раз меняли местами белое на черное и обратно, что куда там средневековой Англии! Если ругают кого-то, значит, нужно потом хвалить. И наоборот. Взять реабилитированного ныне Тухачевского, он ведь, что ни говори, и первую свою присягу нарушил, и польскую кампанию жутким образом провалил. Кстати, он был в очень хороших отношениях с Шостаковичем. Маршал "баловался" скрипкой, и ему льстило знакомство со столь известным композитором. Шостакович мне рассказывал, что они бывали друг у друга.

- Говорят, между Шостаковичем и Прокофьевым была вражда?

- И родилась она в нашем доме. Прокофьев как раз вернулся из-за границы и собирался отменить французский паспорт и оставить только советский (тогда еще можно было иметь два паспорта). Компания, как всегда, собралась артистическая. Помню, был тогда Борис Липатов, кто-то из артистов, чуть ли не Качалов, наши из Большого драматического. Так Шостакович и Прокофьев соединились у нас за столом. Началось все с того, что мама попросила Прокофьева сыграть, а он, надо сказать, был замечательным пианистом. Сергей Сергеевич ломаться не стал. А Шостакович решил показать свое знание музыки Прокофьева и попросил его сыграть что-то из "Сказок старой бабушки" или скерцо. Тот сыграл скерцо (кстати, безумно трудная вещь) и гавот из Классической симфонии. Играл потрясающе, совершенно электрически, слушатели были буквально ошеломлены. Но, конечно, все смотрели на Шостаковича и ждали его веского слова. Тот все абсолютно без всяких оговорок расхвалил, заметив, что лично он эти произведения давно знает и любит.

Посидели еще, а потом мама попросила сыграть Шостаковича. Дмитрий Дмитриевич сказал, что как раз сочиняет фортепьянный концерт и попытается его сыграть один - и за рояль, и за партию оркестра (он тоже был замечательным музыкантом). И сыграл весь свой концерт. Тут уж все, естественно, обернулись к Прокофьеву, ожидая ответного слова. Он же, как сейчас помню, вальяжно развалился в кресле, как-то немыслимо вывернул руку и изрек что-то вроде: "Ну что я могу сказать про это сочинение? По форме оно довольно рыхлое, и потом, не очень безупречно с точки зрения хорошего вкуса…" Представляете?! Сказать такое Шостаковичу в лицо! Впрочем, Прокофьев вообще за словом в карман не лез.

- А как отреагировал Шостакович?

- Вскочил с места как ужаленный, заметался, выскочил из гостиной… Мама за ним. Он лихорадочно искал и не мог найти шапку. "Прокофьев - мерзавец и подлец, он для меня больше не существует!" Он был слишком оскорблен, чтобы вернуться. Смущенные гости тоже потихонечку разошлись. Короче, званый вечер не удался. Помню еще, папа сказал потом одну вещь, над которой мы с мамой долго смеялись.

- А что именно?

- "Все ясно, Прокофьев завидует Шостаковичу". Мама только улыбнулась, дескать, Алеша, ты ничего не понимаешь.

Отец в отношении музыки был, как Гумилев, который называл музыку большим шумом, хотя писал потрясающе мелодичные стихи, которые просто просились на ноты.

- Не могло случиться, что ваш отец не так уж и ошибался?

- Прокофьев и Шостакович были очень далеки друг от друга. В Шостаковиче заметно арийское немецкое начало, он был очень западным композитором и одновременно, как это ни странно, советским. А Прокофьев всегда оставался русским. В нем проглядывает XIX век с Бородиным, с Мусоргским. Это очевидно даже сквозь налет модерна. Делить им было нечего, к тому же Прокофьев в ту пору был куда известнее и у нас, и за рубежом.

- А Шостакович, Прокофьев, Свиридов, Стравинский - какими они были людьми?

- Шостакович вообще-то был немного смешной, ходил мелкими шажками, все время повторял фразы и отдельные слова, нервно почесывался. Словом, выглядел слегка комично. Любил повторять своим ученикам, что "музыкальные законы существуют, чтобы их нарушать".

- Вы с этим согласны?

- Я считаю, что в музыке вообще нет законов, это не наука. Но в музыке есть традиции. Закон - это то, что можно измерить, вычислить, предугадать, а музыка - это искусство. Наука идет через голову, через логику, а искусство алогично и непредсказуемо.

Моя жена самым приятным из всех считает Свиридова. А Шостаковича и Прокофьева к таковым никак не отнести. Стравинского же (сами видите) она даже сфотографировала, ужасно страшным получился: немножко на Фантомаса похож, лысый такой… А вообще-то Стравинский, сам того не подозревая, стал одной из трагических фигур русской культуры, хотя у него самого была очень счастливая жизнь. На Западе он стал композитором номер один. Тосковал ли он по родине, не знаю, но большевиков он терпеть не мог, это было ясно с самого начала. Впрочем, все, кто туда уехал, их не жаловали, в том числе и моя семья. Одно время мой отец говорил, что им всем надо иголки под ногти загонять, но отец тогда еще молодой был.

- Да, потом его взгляды резко изменились…

- Отец безумно боялся Сталина, отсюда и тот страшный конформизм, в котором его упрекают. Он один из первых понял, что Сталин ни перед чем не остановится. Смерть все время витала около отца. Поведи он себя чуть-чуть неверно, ему бы все припомнили: и эмиграцию, и происхождение, и былые высказывания. Но он себя вел умно. Он, так сказать, бросил кость, написав в угоду Сталину "Хлеб", "Путь к победе", ряд статей.

- А "Иван Грозный"?

- "Иван Грозный" - абсолютно конъюнктурное произведение. Оно хоть и написано великолепным языком, но по духу ужасно. Зато в "Петре", "Повести о смутном времени", "Инженере Гарине" ничего подобного нет, там совсем другие настроения, а в инженере Гарине он и вовсе вывел диктатора мира, причем внешность ему дал абсолютно ленинскую. И я, и отец удивлялись, как цензура это пропустила и не заметила. Как это вообще никто не заметил? Видимо, не посмели даже предположить подобное.

- Ну а если б посмели?

- Всегда можно было сказать, что это не Ленин, а Троцкий. Отец прекрасно понимал, что такое тоталитаризм, что за время и что за страна ему достались. Это прошлое даже сейчас прорывается, причем в самых неожиданных местах. Сдираешь со стен старые обои, а там газета, а в ней призыв ударить по пасхальным яйцам и Вербному воскресенью! Все ударяли, давили, искореняли.

- Алексей Николаевич неоднократно встречался со Сталиным, верно?

- Да, причем всегда делал вид, что он раскован, спокоен и так далее, а внутри у него все тряслось. Я помню, как на дачу в Барвиху ему несколько раз звонил Сталин. И каким бывал отец после этих разговоров.

Отцу досталось очень тяжелое время, пусть его осуждают, но я не могу этого делать. Он своим поведением спас жизнь нам всем. Я видел, как выглядели семьи врагов народа, то же грозило и нашей, тогда еще очень большой, семье. Никита, я, мама - все мы могли загреметь очень легко и очень далеко. Отец моей жены так и не вышел, хотя и был реабилитирован. Ей предлагали денежную компенсацию, что-то рублей триста, по-моему.

Конечно, Булгаков и Зощенко вели себя смелее. Даже молчать в то время уже было смелостью, и немалой. Вот Паустовский мог помалкивать, да и то все-таки сочинял, а отцу нельзя было, это бы выглядело слишком красноречиво.

- Расскажите немного о Свиридове.

- Мы очень дружили с юных лет. Я был студентом первого курса, а он последнего. Кстати говоря, его исключили из консерватории вместе с Дзержинским за незнание немецкого языка. Конечно, причина была другой, эта пара была очень ершистой и самостоятельной, время же для этого было весьма неподходящее, вот и выгнали.

- Но Свиридову это не помешало.

- Да, он вырос в талантливого, почти гениального композитора. Дзержинский тоже был исключительно одаренным, но ленивым. Все в итоге решило отношение к композиторской технике. Свиридов был к этому очень внимателен, он учился у Шостаковича и буквально впитывал в себя знания, а Дзержинского испортил Сталин.

- Каким же образом?

- Он его похвалил. Похвалы вождя вообще вещь обоюдоострая, иногда даже более опасная, чем порицание. А если говорить о Дзержинском, то он написал оперу "Тихий Дон" (вообще-то написал ее не совсем он, так как не владел достаточно техникой, чтобы самому сделать полноценную партитуру).

Сталин же услышал "Тихий Дон" в Большом театре и очень похвалил, ну а Дзержинский немедленно задрал нос. Дальше все пошло как по писаному. Все оперные театры Союза наперебой предлагали ему свои услуги по оркестровке и записи, потому что сам он этого не умел. Наш герой страшно обленился, начал считать, что все ему обязаны, что за него и так все сделают, и в результате полноценного композитора из него так и не вышло. А композиторский труд на восемьдесят процентов состоит из писанины, человек же, который без работающих на него "негров" не может шагу ступить, никогда настоящим композитором не станет.

- Вы вроде бы написали монографию о Свиридове.

- Да, и отдал его племяннику, который собирается ее издавать. Впрочем, Свиридов и сам написал очень интересные воспоминания, где камня на камне не оставил от нашей современной музыки, особенно петербургской. Он буквально разгромил творческую организацию нашего города и то, что делалось с ее подачи.

- Вы с ним согласны?

- Да, и я, и мой друг Исаак Шварц. Одни вещи безосновательно отвергаются, потому что их авторы не нравятся своеобразной мафии, которая всем заправляет, а превозносятся никчемные, бездарные вещи, но от "своих". Это не секрет, и это, насколько мне известно, относится не только к музыке. Определяют не объективные критерии, а отношения внутри и между кланами, какие-то второстепенные, чуть ли не национальные признаки. Ну да бог с ними…

- Лично вас это все же вряд ли затрагивает.

- Меня трудно сожрать с костями, но жрать можно всех. А как Свиридова жрали!

- Музыка Свиридова для многих ассоциируется с поэзией Пушкина, а вы, судя по всему, больше склоняетесь к Лермонтову?

- О да! У меня есть две лермонтовские тетради, всего 15 романсов. Я считаю, что Лермонтов некоторым образом противоположен Пушкину. Пушкин в общем гармоничен, в нем нет инфернальности, демонского начала, а у Лермонтова оно есть. Он носил в себе самые главные противоположности человека - божеское и демонское. И еще в Лермонтове привлекает то же, что и в Бетховене, - сильная и чистая динамика страдания. Мало кто так страшно душевно страдал.

- А из современных писателей кого вы выделяете?

- Сейчас читаю Солженицына - "Двести лет вместе". "Красное колесо" по объему превышает "Войну и мир", но я все же прочел. На меня эта вещь колоссальное впечатление произвела. Александр Исаевич замахнулся на такое, с чем очень трудно справиться, обилие материала просто душит. Становится трудно читать.

- Вы лично знакомы?

- Нет, и я этого не хочу.

- ?!

- Солженицын - замечательнейший человек, но, несмотря на то что я его очень уважаю, я с ним встречаться не хочу. Он обязательно заговорит о моем отце, причем будет о нем отзываться очень отрицательно, а мне это будет неприятно. Пусть он останется для меня крупной литературной личностью, но мне необязательно с ним сближаться.

- Зато, судя по вашим воспоминаниям, с дочерью Сталина у вас были очень неплохие отношения.

- Светлана сидела на этой же самой кухне, что и вы. Но сейчас мне не хочется о ней говорить. Очень долго я считал ее настоящей русской интеллигенткой со всеми достоинствами и недостатками, и мы были довольно дружны. Потом я опубликовал свои воспоминания, и она написала мне, что возмущена, что я ничего не пишу про ее мать, хотя, мне кажется, это мое право - решать, о ком и о чем писать. Ну и за мое отношение к ее папочке, которого я называю кровожадным тираном, мне досталось. Светлана мне этого не простила, хотя сама писала, что ее отец поддался дьяволу. Это потом она стала говорить, что хоть ее отец был крут, но при нем был порядок. Идея, которую, кстати говоря, сейчас защищают многие, и не только коммунисты.

А вообще бог с ней, трудно судить жизнь другого человека, тем более такую путаную. Ужасная у нее жизнь была. Отец давал ей пощечины, развел ее, женил насильно на молодом Жданове, заодно и ему жизнь испортил.

- Дмитрий Алексеевич, а каких взглядов придерживаетесь лично вы или вы вне политики?

- Хорошие и отвратительные люди есть и среди правых, и среди левых, но я по сути своей правый.

- Вы назвали свою книгу "Для чего все это было?". Почему?

@@@
Среди замечательных людей окаянного века
Химера Аслана Масхадова уничтожена
Чтобы помнили