"Конец, тупик, кризис"

@@

Россия и русские на своих похоронах

2000-10-27 / Владимир Лакшин от 17 марта 1993 года



Недавно мне пришлось пережить несколько малоприятных минут. По литературной Москве разнесся слух, что я... как бы это поскромнее выразиться... перестал существовать, отбыл к праотцам... ну да что там, попросту умер. Прямо скажу, непривычный и встряхивающий опыт. Знакомые осторожно выражали сочувствие моим близким и коллегам по работе. Кто-то уверял, что уже видел черную рамку в газете. А встретив меня на улице, одна литературная дама отшатнулась, как от призрака: "Это вы? Как же вы нас напугали!" Не вполне понятным осталось, чем она была так испугана: тем, что я как бы умер, или тем, что, вопреки молве, еще жив.

Впрочем, я довольно быстро освоился со своим новым положением: повторял знаменитую шутку Марка Твена, что слухи о моей смерти несколько преувеличены, и получал в ответ готовые утешения: мол, хорошая примета, долго жить будете. Эх, эти бы слова да Богу в уши...

Есть, однако, теория, по какой самый праздный, нелепый слух не бывает случайным. Читая последние месяцы газеты и журналы, я слышу то отдаленнее, то громче, но непрерывно слышу погребальный звон. Это хоронят не меня, не кого-то одного из нас, а всех скопом. Как будто уже вырыта огромная братская могила и поют отходную тому, что многим людям, и мне в том числе, было более всего дорого: русской истории, народу, интеллигенции, культуре. Одна статья называется: "Конец русской истории". Другая: "Интеллигент - это кто?". Третья: "Представляем ли мы, русские, собою нацию?", и далее в том же роде. Более обходительные досадуют на русскую "ментальность". Менее деликатные рубят сплеча: "русская дрянь", "дурни". Здоровая национальная самокритика? Стоит в этом разобраться.

1.

Неожиданный парадокс: объектом раздражения ряда критиков стал в последнее время... Антон Павлович Чехов. "Надоело! - пишет один из них. - Со школьных лет Чехов подстерегает со своей программной улыбочкой. Со своей многозначительной деликатностью. Борец против пошлости. Эталон молчаливого попрека... Надоела эта непременность чеховского присутствия. Во все эпохи он тут как тут: в ермиловскую, антиермиловскую..." Это Лев Аннинский, как обычно, дорожащий эпатажем и снисходительно согласившийся признать из Чехова одно: переделку на современный лад "Трех сестер" - Тузенбах и Чебутыкин из советской казармы в Венгрии ("МН", 1990, # 9). А пародист Ал. Иванов, утратив весь свой юмор, удивляется Чехову как "нашему эталону интеллигента": ведь автор "Вишневого сада" "с явной неодобрительностью отнесся к Лопахину", а по нынешним меркам - это главный герой из "нарождающегося класса хозяев" ("КО", 1992, # 11).

Пусть до поры причины этого дружного нападения на Чехова остаются под вопросом, а я лишь осмелюсь заметить, что в той же пьесе Чехов с "явной неодобрительностью" отнесся и к лакею Яше, приехавшему из Парижа с барыней и трезво наблюдающему родную деревню. Критике стоит присмотреться: не он ли положительный герой пьесы! Ведь Яша не просто допивает чужое шампанское и восклицает: "Вив ля Франс!", он хорошо аргументирует просьбу к Раневской взять его обратно в Париж: "Что ж там говорить, вы сами видите, страна необразованная, народ безнравственный, притом скука, на кухне кормят безобразно...". Куда как современно.

А теперь от литературы к публицистике. Поделюсь безотрадным наблюдением: понятие "русский" мало-помалу приобрело в нашей демократической и либеральной печати сомнительный, если не прямо одиозный смысл. Исчезает само это слово. Его стараются избегать, заменяя в необходимых случаях словом "российский", как несколько ранее словом "советский". Это понятно для государственного употребления, когда подчеркивается многонациональный характер страны, где помимо русских живут и отстаивают свою культуру и язык татары, башкиры, якуты, калмыки и другие народности. Но огромный народ, искони говорящий на русском языке, имеющий свою историю и культуру, свой "этнос", сильно влиявший на всю культуру мира, - куда он исчез? Почему, скажем, даже в библиографических списках "Книжного обозрения" пропал раздел "Русская художественная литература", замененный странным словосочетанием: "Общенациональная художественная литература"? Что это значит? Чья "общенациональная"? Или почему в газетах для обозначения русского населения в странах Балтии или на Украине упрямо фигурирует шершавый термин "русскоязычные"? И кому в голову пришло для обозначения тех же русских, ставших беженцами вследствие ущемления их гражданских прав, называть их "этнические россияне"? Государственные соображения? Но никто из англичан не говорит о себе: "Мы - великобританцы". И не слыхать, чтобы американцы называли себя "соединенно-штатцы"... Банально повторять, что нация - это не кровь, а прежде всего традиции, верования, образ мыслей. И пока мы стесняемся слова "русский", американцы спокойно употребляют его для обозначения поселенцев из России на Брайтон-бич.

2.

Язык - предатель, и своими умолчаниями и эвфемизмами он хорошо обозначает тяготения и отталкивания говорящего. Впрочем, слова "русский народ" или "русская культура" не вовсе исчезли из лексикона современной прессы. Ими безмерно злоупотребляют фанфарные патриоты, которые, как выражался Щедрин, все еще путают "понятие "отечество" с понятием "ваше превосходительство". Большая же часть демократической прессы - будем откровенны - к понятию "русский" прибегает лишь тогда, когда имеется в виду разоблачительный эффект.

Скажу еще раз во избежание кривотолков. Самовосхваление всегда казалось мне мало приличным делом - как в отношении личности, так и в отношении профессионального "клана", социальной группы, своей родины или нации. Битье кулаком в грудь: "Я - русский" - дурной тон посетителя забегаловки. Заявление "Я - интеллигент" - сродни мании величия. Да и всякое выпячивание своего, обычно мнимого, превосходства в разных областях жизн и и духа не есть, разумеется, свидетельство силы.

"Скрытая теплота патриотизма", как определил это Лев Толстой, куда достойнее патриотического жара с выкриками напоказ, раздиранием рубахи на груди или любованием поэзией матрешек, самоваров и троек. Мне всегда было неловко за людей, которые отстаивают наше, русское, как если бы их кто-то непрерывно обижал или на их достоинство покушался.

Но критическое суждение о всяком предмете имеет свою грань, за которой становится неправдой, а при чрезмерном нажиме - и клеветой. Присмотримся попристальнее к некоторым новейшим "веяниям". Вы возлагаете надежды на русскую культуру, народ, вам дорога история России? Напрасно. "...Потеря веры в традиционный проект "прекрасного будущего", - объясняет нам М.Берг ("МН", 1993, # 8), - для русской культуры катастрофична. И приводит к пересмотру не только отношения к "демократическим ценностям", но и к прошлому - истории России. И прежде всего к пересмотру интеллигентского мифа о "простом русском народе".

Хорошо. "Миф о народе" пересмотрели и даже приняли к сведению заявление Дм. Галковского, ценное по крайней мере своей откровенностью: "...Я действительно не люблю свой народ" ("НГ", 27.11.1992). Может быть, спасение России в ее интеллигенции? Куда там! "Забыть надо эти вздорные, мертворожденные слова - "интеллигент", "интеллигенция", - советует Ал. Иванов. Не сулит блага и обращение к так называемой "русской идее" в любом ее вздоре. Поскольку М.Бергом установлено, что "русский человек ощущает себя банкротом", "конец русской истории" он неоспоримо связывает с "концом русской идеи": "...Победа демократии стала не началом, а концом русской кулxьтуры".

"Конец", "тупик", "катастрофа" - эти слова неумолимо звучат в ушах, рифмуясь со словом "русский".

Что такое эта пресловутая "русская идея" в последнее время, неустанно разъясняет нам популярный критик Л.Аннинский. Во-первых, утверждает он, русский это и есть "совок": "Советское - это русское двадцатого века, - пишет он в программной своей статье ("МК", 16.11.1993)... - Сколько бы ни противопоставляли "совковое" хамство русскому радушию и "расейское разгильдяйство" советской целеустремленности - это ОДНА реальность, ОДНА ментальность". Специалист по национальному менталитету, он изобличает "двойную жизнь русской души", находит "сквозной закон русской души" в том, что "Правда на Руси всегда прикидывалась ложью..."

Но это еще не все. Во-вторых, русский, по Аннинскому, - это большевик. "Большевизм, - считает он, - не антипод русской духовности, а ее воплощение или, лучше сказать, восполнение".

В-третьих, утверждает Аннинский (в беседе с И.Глазуновым по ТВ), если мы, русские, приняли сатану в образе большевиков, значит, есть в нас нечто сатанинское!

В-четвертых, русские, само собой, исконно имперский народ, и вовсе наивно утешаться тем, что в России была какая-то особая интеллигенция: "Где империя - там интеллигенция... Русский синдром - разжигать революцию, которая ее же, интеллигенцию, спалит. Укреплять диктатуру, которая ее же, интеллигенцию, задушит" ("Дружба народов", 1992, # 10, с. 246).

Да, дело плохо. Куда ни кинь, эти русские - имперщики, "сатанисты", революционеры, разрушители. Может быть, хотя бы, послушав Л.Аннинского и М.Берга, опамятуются? Может быть, если русская история нехороша, народ безнадежен, интеллигенция - шайка разрушителей, хотя бы в будущем нам светит что-нибудь отрадное? Не стройте иллюзий, отвечает Аннинский. "Если исчезнет великое российское государство ("империя"), если пресечется мировая задача (или даже претензия на мировую задачу) - никакой РУССКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ не будет". Ладно, Бог с ней, с интеллигенцией, а что же ждет весь народ? "...Русские как народ, - отвечает Аннинский, - могут деградировать до самоощущения "третьего мира", до положения, при котором нас никто не боится, а значит, нами никто не интересуется. Далее - распад, на "исходные племена"... Народ-то, конечно, не исчезнет (и на том спасибо! - В. Л.); только, может быть, рассредоточится, рассосется, разбредется. И - переименуется. (То есть перестанет называть себя "русским" - начало уже положено. - В.Л.). Перепишется в другие государства... Забудет, что был когда-то единым".

Стоп, как говорится, слезайте! Приехали. Недостаточно ли, чтобы понять, почему так густо пахнет похоронами? Попробуем же, не брезгуя, разобраться в особенностях погребального обряда. Но прежде - из истории болезни.

3.

Поначалу казалось, что дело идет на выздоровление. Большинство людей моего поколения, открыв для себя неправду нашей жизни, искренне считали: во всем виноваты Сталин и сталинщина как система лжи и насилия, аппарат власти, грубо исказивший идеал коммунизма. Постепенно, не без влияния Солженицына и напора фактов, заставлявших пересматривать прошлое, стали соглашаться: нет, виноват Ленин и большевики, пресекшие мирную эволюцию старой России. Но что же мы остановились? Копаем глубже, господа! И вот уже виновниками становятся все критики и бунтари, просветители и демократы-народники, разрушители императорской России: декабристы, Чаадаев, Чернышевский со товарищи, Герцен со своим "Колоколом". А кто их этому научил? Конечно, русская литература от Пушкина до Чехова, которую по недоразумению называли "великой", гуманисты и интеллигенты - вот они, главные подспудные нигилисты. "Взгляды русских писателей XIX века - и самого известного из них - Достоевского, были почему-то обращены в основном на дно, в низы общества. Копание в грязи, нежелание вглядеться в здоровое и сильное имело драматические последствия для страны..." (Ал. Иванов). И это еще не конец - гони зайца дальше! Кто виноват, что почва "этой страны" дала такую интеллигенцию, такую культуру? Конечно же, отечественная история и русский интеллигент. Ату его, ату!

И в растерянности от этого бесцеремонного напора, пропустив момент, когда правда стала неправдой, мы слабо защищаемся, испытывая непрестанную неловкость за свой негодный народ, за свою неудавшуюся историю, и смутно бормочем в ответ: "Нет, русский интеллигент, господа, тоже человек... И Чехов, и Достоевский - неплохие, в сущности, писатели".

Читая одну за другой статьи о "конце", "тупике", "кризисе" русского сознания и русской культуры, ловишь себя иногда на мысли: а что как шутники-критики все это из озорства придумали, потехи ради, из желания щегольнуть, побудоражить публику? Веселого сейчас в жизни мало, значит, есть шанс у "черного юмора" на национальной почве. Вкус к сенсациям притупился, а тут такая вот "расчлененка" в отношении русского характера, наследия великих классиков. Иные готовы через голову перевернуться, только бы не остаться в тени и привлечь внимание к своим курбетам.

Но ведь найдутся, пожалуй, люди, которые решат, что это всерьез, тем более что в сознании многих еще живы марксистские стереотипы. Нашим наставником по национальному вопросу, похоже, все еще остается В.И. Ленин. "Нация рабов, сверху донизу - все рабы". В этих словах Чернышевского Ленин находил "тоскующую любовь" революционера-демократа к своей стране. Подальше бы от таких любовных объятий.

То же и относительно знака равенства между отвратным словечком "совок" и словом "русский". Это лишь вариации суждений А.А. Жданова о том, что "мы не те русские, что были вчера", и молчаливое согласие с тезисом Л.И. Брежнева о "советском народе как новой исторической общности". Чем больше наши похоронщики России хотят отличиться, тем больше впадают в советскую рутину.

Лев Аннинский считает "тривиальным" утверждение, что "корни большевизма уходят в русский "мир", в крестьянскую общину, в круговую поруку, в толстовский "рой". А оригинальным завоеванием своей мысли, ее изюминкой числит то, что "зеркальным отражением исконной русской рыхлости и непредсказуемости является крепостное право".

Оставим пока в стороне крепостное право, которое, по мысли критика, заслужил себе русский народ, и поговорим о "тривиальности". Мне до сих пор "тривиальным" казалось, что коммунизм (и большевизм как радикальное его проявление) был основан на западном марксизме, идее "интернационала", братстве трудящегося человечества и идее мировой революции. Еще на заре века марксисты предлагали "выварить русского мужика в фабричном котле". По меньшей мере до середины 30-х годов "интернациональная" идея господствовала в нашей стране, пока диктатура Сталина не начала перерождаться в "национал-большевизм". Наши большевики 1917-1918 гг. - дети разных народов. И хотя я не придавал бы решающего значения тому, что среди идеологов и вождей большевизма русские не оказались в большинстве, утверждать противное вряд ли было бы честно. Не русские, не грузины и не евреи, а власть революционной "интернационалистской" партии, а точнее - ее верхушка, вождей и аппарат, насилие над народом всей этой иезуитской структуры, включая ЧК, - вот, несомненно, главный фактор происшедшей трагедии. И не след подменять социально-историческое объяснение проблемой национальной вины: тут только начни выяснять, какой народ больше виноват и кому ответ держать, и подлинные виновники останутся в тени. И можно ли забыть, что как раз русский народ - его крестьянство (чего стоит одно тамбовское восстание! А коллективизация?), его купечество, дворянство, священнослужители, интеллигенция станут первыми жертвами утопической социальной идеи, жестко насаждаемой партией, то есть малой частью народа. Что же тут от крестьянской общины, от толстовского "роя"?

Законно ли в таком случае строить силлогизм: большевизм победил в России, большинство населения России русские. Стало быть, русские - это большевики. Такой кунштюк - классический пример подстановки, разбираемой в начальном курсе логики. И в нем не больше правды, чем в утверждении: раз фашисты завоевали Францию - значит, французы - фашисты. Таково и утверждение Аннинского о крепостном праве, которого достоин русский народ. Таковы и другие его броские афоризмы: "Где империя - там интеллигенция"; "Советское - это русское двадцатого века". Звучит эффектно, но стоит на мгновение остановиться и задуматься, как понимаешь всю легковесность, если не сказать жестче, этих суждений. Вот тут-то и попадаешь под власть сомнений: точно ли так думает критик, склонный к эффектной фразе, или он просто играет на повышение критической (разрушительной) температуры - будто проверяет, выдержит ли ее организм больного?

То, что наш народ сейчас болен, что он в беде, - это неоспоримо. Но люди по одному говорят, когда чувствуют эту боль своей, по-другому - когда она для них чужая. Вот некто Александра Московская, по всем приметам ученица Льва Аннинского, рассматривает в статье "Человек - это звучит зло" ("НГ", 17.02.1993) русскую "жертвенность" (пример святых Бориса и Глеба) как основу ГУЛАГа, а "народный лад" - как языческое "хлыстовство". И, конечно, не оставляет в покое русскую классику. Лев Толстой для нее - "зеркало советской культуры". Итак, у яснополянского старца обнаружена психология "совка"...

Сам же мэтр, начав исследование русского характера с его "рыхлостью и непредсказуемостью", никак не остановится в своих поисках в нем отчаянного большевизма. "Две коренные русские черты в большевизме, - вновь и вновь формулирует Аннинский, - безудержность размаха и безжалостность усмирения".

Что касается "русского революционного размаха", то это, помнится, плагиат у Сталина, однако на место "американской деловитости" в известной в свое время каждому школьнику цитате поставлена "русская безжалостность". Чу! Это что-то новенькое в исследовании национальных корней. Легкая жалостливость, сострадание когда-то считались, может быть, и элементом идеализации, приметой русского человека. Но Аннинский подтаскивает субстанцию национального характера прямо к воротам ГУЛАГа.

Однако, что касается меня, я как-то до сих пор больше верю такому знатоку русского "менталитета", как драматург Островский, сказавший устами пройдохи-приказчика в "Горячем сердце": "Вы из чужих земель, вы нашего народу не знаете. Наш народ простой, смирный, терпеливый народ, я тебе скажу, его можно грабить".

И грабили. И вырывали из рук землю и орудия труда, отучая работать. И прославляли его терпение. И обманывали, и загоняли в лагеря. Кто загонял? Власть, дети разных народов -большевики, конечно, в немалом числе и свои, русские. Но честно ли подменять социальные корни национальными, копаясь в "менталитете", плодя межнациональные счеты?

4.

Благое дело - национальная самокритика, которая не в чести в нас с чаадаевской поры. Да, мы несчастны и обременены множеством исторических и благоприобретенных недостатков. Слишком неразборчивы и терпимы. Слишком мало уважаем себя и свой труд. Впадаем в крайности, поддаемся влияниям, легко роняем достигнутое, не знаем стойкой солидарности, редко способны к аккуратности и систематике и т.д. и т.п. Да мало ли еще что не принадлежит к числу национальных добродетелей? Но все это горечь для того, кто говорит об этом, оставаясь сердцем и думами в своем народе. И другое отношение - спокойного и даже веселого равнодушия, а порою легкого глума и ерничества, когда ораторская фигура "мы русские...", начинающая поток обличений, употребляется в чисто риторических целях и не несет смысловой нагрузки.

"Духовность и как крайнее ее проявление - русская дурь и есть наша отличительная черта, наше главное богатство", - делает в воздухе очередной пируэт, успевая по дороге показать язык публике, Лев Аннинский. И мне уже не хочется с ним спорить - пусть кувыркается ради собственного удовольствия. В русских обычаях нет того, чтобы плясать и веселиться в преддверии объявленных похорон.

Быть может, все-таки мы заблуждаемся, и эта безжалостная критика всего "русского" затеяна из педагогических соображений, ради нашей общей пользы? Из педагогики, впрочем, известно: заплевать, задразнить, унизить - вовсе не значит помочь освободиться от недостатков и пороков. Если твердить человеку, что у него ужасный склад ума, нелепый характер, чудовищная наследственность, не надо ждать благого эффекта. Бывает, напротив, что воспитуемый такою методою пойдет вдруг колесом и неведомо что способен натворить. Оценка свойств натуры - личности ли, нации - таким образом не нейтральна: она сама есть некое действие, и нередко разрушительного свойства.

Как многие другие люди моей генерации, я был взращен так, что мне претит всякий оттенок агрессивного национального чувства: антитюркизм, антисемитизм, антиамериканизм. И русский шовинизм мне враг. Но примите уж как угодно, как причуду или национальный предрассудок, но мне почему-то хочется, чтобы к понятию русского - русского характера, русской культуры, русской литературы - относились хотя бы с минимумом уважения и справедливости.

5.

К любви принудить нельзя. Люблю тот или иной, хотя бы и свой, народ, ту или иную культуру, того или иного писателя, или же равнодушен к ним - свободное дело. Но есть то, чего нельзя себе позволить, нельзя позволить вульгарной развязности, задевающей чужое достоинство. Рядом лежит и разгадка того, почему с таким азартом и желчной иронией трактуется в иных статьях именно фигура Чехова - скромная, партикулярная среди других великих бородачей-классиков. Само существование в отечественной культуре этого писателя с его нериторическими понятиями о долге и совести русского интеллигента служит живым укором специалистам по русскому "менталитету". Им неуютно под его пристальным взглядом, из-под пенсне. Да и за что же печальное пророчество: "Погодите... Под флагом науки, искусства и угнетаемого свободомыслия у нас на Руси будут царить такие же жабы и крокодилы, каких не знавала даже Испания во времена инквизиции. Вот Вы увидите! Узкость, большие претензии и полное отсутствие литературной и общественной совести сделают свое дело". (Письма, т.11, с. 316).

Не найдут себе опоры наши полемисты и у других русских классиков, чье творчество - подлинные скрепы национального самосознания. Сочинители некрологов по России и русским утешаются иногда вырвавшимся у Пушкина признанием: мол, догадал меня Бог родиться в "этой стране" с умом и талантом! Да, так. Но Пушкин не зря "наше все", по слову Ап. Григорьева. Найдем у него это горькое, с надсадой признание. Найдем и другое, реже вспоминаемое: "...Ни за что на свете не хотел бы я переменить историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал".

Да что там цитаты: и без того ясно, что Пушкин на траурной церемонии по России лишний. И вообще, я думаю, похороны затеяны преждевременно. Факельщики и некрологисты поспешили попрощаться с Россией и лишить имени самый многочисленный ее народ. Слухи о его неизбежной гибели, об аннигиляции прошлого и безнадежности будущего, скажем так, вступая в битый след, несколько преувеличены.

Человечество устроено так, что снова и снова делает ошибки на знакомом месте. Поэт XVII столетия Симеон Полоцкий, ссылаясь на авторитет Аристотеля, писал в своей поэтической азбуке:

Аристотелес рече, что себя хвалити.

Есть суетство. Глупство же есть себя хулити.

С самохвальством ясно. Но и тот, кто, перейдя предел естественной национальной самокритики, возводит хулу на все русское, само собой совершает "глупство". Пожалуй, и не только. Неуважение к своему народу - самый верный путь к возбуждению исторических счетов и вражды с другими народами. Так что похоронщикам России и русских можно сказать: лучшей услуги таким обществам, как "Память", вы не могли бы придумать.

В недавние годы "демократы" вели свою избирательную кампанию под лозунгами "возрождения России", расцвета русской культуры, загнанной большевиками. К чему же они пришли? В изнурительной полемике "патриотов" и "демократов" все более поляризуются ценности либерального "цивилизованного мира", западного понятия о свободе - и представление как об исходной ценности о своей стране - отчизне, родине.

Эта дилемма кажется мне ложной. Я не мыслю родины без свободы, но и свободы - без родины.

@@@
"Конец, тупик, кризис"
"Тень люциферова крыла..."
Алгебра без гармонии
Виктор Ерофеев вступает в постсексуальное время
Вначале были "калуши"
Возвращение к поэту
Вопросы языкознания

Дали Ивана Бунина

@@

К 130-летию писателя

2000-10-24 / Сергей Федякин



ЕГО ВЫЗРЕВАНИЕ проходило почти в тишине: критики торопились сказать вещее слово о других, "отразивших" и "указавших". Настоящая известность, пришедшая, когда было уже "за сорок", - все-таки была далеко не "из ряда вон". Лишь в эмиграции он все чаще ощущается первым. Критика начинает, наконец, говорить о главном, писать о нем серьезно, умно. Не потому ли, что каждый из писавших ощущал обратный луч, который отбрасывает творчество Бунина на собственное лицо критика?

Перелистывая статьи и рецензии 20-30-х годов, все отчетливее чувствуешь разнообразие этого "обратного света". И это не одинаковые белые отблески, но целый радужный спектр.

* 1 2 bak cmd cmd_aup cmd_moldova cmd_ng dl gema.txt out_aup_cp1251 out_moldova_cp1251 out_ng_cp1251 out_ng_koi output2 tagsoup tagsoup.hi tagsoup.hs tagsoup.o tagsoup_aup tagsoup_aup.hi tagsoup_aup.hs tagsoup_aup.o tagsoup_moldova tagsoup_moldova.hi tagsoup_moldova.hs tagsoup_moldova.o tagsoup_ng tagsoup_ng.hi tagsoup_ng.hs tagsoup_ng.o test1.html www.rzd-partner.ru *

Когда в 1929 году появились "Избранные стихи" Бунина, из многих рецензий своей точностью и существенностью выделились три. Каждый отклик не похож на другие: статья дотошного критика Ходасевича пронизана "историей вопроса", статья мыслителя Степуна - философией, а статья писателя Сирина - вздрагивающими, текучими образами, сквозь которые зрим не только поэт Бунин, но и прозаик Набоков. Но при всем различии критики совпали в главных характеристиках: нелюбовь Бунина к вычурности, "поэтической шумихе", декадентству, фальши вообще; "аристократизм", сдержанность, строгость, отвращение к педали (при крайней напряженности переживаний); изумительная зоркость, преодолевающая любые границы - пространственные (стихи о других странах и континентах), временные (стихи на "исторические темы"), телесные (звери, птицы, населившие его поэзию).

Особенно удивительно в писаниях рецензентов стремление сказать о Бунине так, словно говоришь о себе. "Он не холоден: он целомудрен", - бросает Ходасевич. И за этой фразой вдруг чувствуешь его собственную поэтическую судьбу: внешне - околопушкинская "несовременность", на глубине - надвинувшаяся "европейская ночь". За метафорой Степуна (у Бунина "две пары" глаз: "орлиные на день, совиные на ночь") - встают его собственные попытки аналитическим умом "прозреть" ставшую столь неустойчивой реальность. Из того же ряда и формула Набокова: "Тоска больших поэтов - счастливая тоска. Ветром счастья веет от стихов Бунина, хотя не мало у него есть слов унылых, грозных, зловещих". Это писал тот, кто помнит о "детском рае", помнит о его безвозвратности, кто надеется на память творчества, способного преобразить нынешнюю бесприютность в счастье соприкосновения с сияющим прошлым.

Для каждого из рецензентов книга Бунина превратилась в "магический кристалл", который показал им тайные движения их собственной души. Впрочем, не только поэтическая книга 1929-го, а все творчество Бунина.

* 1 2 bak cmd cmd_aup cmd_moldova cmd_ng dl gema.txt out_aup_cp1251 out_moldova_cp1251 out_ng_cp1251 out_ng_koi output2 tagsoup tagsoup.hi tagsoup.hs tagsoup.o tagsoup_aup tagsoup_aup.hi tagsoup_aup.hs tagsoup_aup.o tagsoup_moldova tagsoup_moldova.hi tagsoup_moldova.hs tagsoup_moldova.o tagsoup_ng tagsoup_ng.hi tagsoup_ng.hs tagsoup_ng.o test1.html www.rzd-partner.ru *

Пусть главное о писателе Ходасевич высказал именно в статье о бунинской поэзии. В других откликах он - всегда и без того суховатый, сдержанный - был сух до односторонности. Но ведь и там говорил о своем. Истинный герой книги "Божье древо" - не люди, а язык. Разве это навязчивое утверждение Ходасевича (высказанное то так, то этак и повторенное несколько раз) не заставляет вспомнить его собственный "поэтический манифест", его обращение к России?

…В том честном подвиге,

в том счастьи песнопений,

Которому служу

я в каждый миг,

Учитель мой -

твой чудотворный гений,

И поприще -

волшебный твой язык.

И разве только об "Освобождении Толстого" говорит критик, формулируя главную особенность книги Бунина? Стоит лишь подставить вместо Толстого Державина, вместо Бунина самого Ходасевича, и мы увидим характеристику собственного труда:

"Бунин и на этот раз совершает работу, в сущности обратную той, которую обычно проделывают исследователи: отдельные черты толстовского образа он не распределяет согласно предустановленной схеме, призванной упростить, облегчить понимание этого образа, а, напротив - как бы стремится все вновь слить воедино, вновь представить Толстого той первозданной глыбой, какою он был".

И Степун будет возвращаться к Бунину не один раз. Вчитываться в стихи, "Митину любовь", "Божье древо", "Жизнь Арсеньева". За "природно-бытовым" и за "индивидуально-психологическим" планами ловить третий: метафизический. Именно в статьях о Бунине он скажет не только о трагедии любви, но и вечной неслиянности тела и духа, которая породила разрозненность, разобщенность жизни начала века.

"Всего много: мыслей, теорий, чувств, страстей, опыта, планов, знаний, умения и т.д. и т.д. Но всем этим своим непомерным богатством современный человек в современной культуре все же не устроен. Скорее наоборот - всем этим он расстроен, замучен, сбит с толку и подведен к пропасти".

Сам Степун вглядывается в эту пропасть, пытаясь понять время - то в статьях, то через сочинение романа в письмах, то создавая урывками воспоминания: "Бывшее и несбывшееся". Но только Бунин давал ясное ощущение, почему "должное" стало "несбывшемся", а "бывшее" оказалось столь недолжным. Только бунинская первозданность, только его "стереоскопическая точность" возвращали смысл самым тяжелым и необъяснимым поворотам истории и человеческой жизни. Потому, вероятно, и прозвучали слова: "Поистине, бунинская проза - Священное Писание самой жизни".

* 1 2 bak cmd cmd_aup cmd_moldova cmd_ng dl gema.txt out_aup_cp1251 out_moldova_cp1251 out_ng_cp1251 out_ng_koi output2 tagsoup tagsoup.hi tagsoup.hs tagsoup.o tagsoup_aup tagsoup_aup.hi tagsoup_aup.hs tagsoup_aup.o tagsoup_moldova tagsoup_moldova.hi tagsoup_moldova.hs tagsoup_moldova.o tagsoup_ng tagsoup_ng.hi tagsoup_ng.hs tagsoup_ng.o test1.html www.rzd-partner.ru *

Судьбоносная литература. Ее привычно встречать в биографиях поэтов: сорвется с языка, срифмуется - и вдруг явится в жизни. Но вот к книге "Последнее свидание" притрагивается критик Мочульский. Мимолетная статья - и вывод, равный по силе категорическому императиву: мысль Бунина "совершенна, довлеет себе, незыблема и проста, как формула, и жизненна, как организм. Что бы не описывал Бунин - природу или людей, - его художественная правда не в копировании, а в понимании мер и отношений". В 30-е эта правда "в понимании мер и отношений" станет идеалом, к которому сам Константин Мочульский будет стремиться в поздних книгах о Гоголе, Соловьеве, Достоевском, Блоке.

К Бунину прикасается - снова и снова - и Георгий Адамович (собранное вместе это могло бы составить книгу). И тоже - пунктиром - рисует собственный путь. В 24-м отзовется о стихах Бунина: пусть он идет от "эпохи оскудения поэзии", от Майкова и Голенищева-Кутузова, но его поэзия все-таки жива, потому что избежала многих излишеств, которые погубили творчество большинства его сверстников. В 1926 году в статье о "Митиной любви" появляется всплывшая из глубин памяти чья-то фраза: "Бог задумал мир в простоте". В 1930 году "Жизнь Арсеньева" напоминает ему "монолог человека перед лицом судьбы и Бога". В 31-м - в словах о "Божьем древе" - уже явно сквозит насущная для самого Адамовича идея:

"Короткие рассказы в одну-две странички, собранные в ней, так остры и законченны, так умны и правдивы, что думаешь иногда: зачем пишутся большие романы, если возможно в нескольких строках столько сказать о жизни и людях?"

В поэзии Адамович встает на путь крайнего аскетизма, путь, где "ничего лишнего". В "Комментариях" сойдутся и мир, "задуманный в простоте" и гибнущий от неумеренной сложности, и монолог "перед лицом судьбы и Бога", и отрывочки в "одну-две странички".

И далее - снова и снова, через Бунина, - он будет формулировать собственные нравственно-эстетические постулаты:

- У Бунина нет фальши (1933).

- Сказано бывает немного, но ясно становится все (1933).

- В этой книге нет разделения между "поэзией" и "правдой", в ней одно становится другим… (1939).

* 1 2 bak cmd cmd_aup cmd_moldova cmd_ng dl gema.txt out_aup_cp1251 out_moldova_cp1251 out_ng_cp1251 out_ng_koi output2 tagsoup tagsoup.hi tagsoup.hs tagsoup.o tagsoup_aup tagsoup_aup.hi tagsoup_aup.hs tagsoup_aup.o tagsoup_moldova tagsoup_moldova.hi tagsoup_moldova.hs tagsoup_moldova.o tagsoup_ng tagsoup_ng.hi tagsoup_ng.hs tagsoup_ng.o test1.html www.rzd-partner.ru *

Бунин давал путеводную нить. Но и опровергал. И вселял надежду.

Петр Бицилли читает "Божье древо" и не может сдержать восторга: эти крошечные рассказы - из вершин русской литературы. Бунин чувствует тайные отношения между предметами, потому и может найти наиболее точное слово (и нос пьяницы действительно похож на клубнику, и дождь действительно стрекочет по бумаге).

Кризис истории, кризис культуры мировой, гибель русской культуры… Но Бунин еще рядом, и, значит - рядом пока и великая русская литература.

Владимир Вейдле смотрел в будущее еще мрачней. Писал про "умирание искусства". Везде, во всем - разлад, утрата целостности. Роман подменился биографиями знаменитостей, воображение вытеснено "коллажем" из документов. Сама культура, в сущности, уже не может существовать без уродующего воздействия цивилизации.

Но в это же время Бунин писал "Жизнь Арсеньева". И автор "Умирания искусства" будет читать эту вещь как откровение:

"В литературе только то по-настоящему и важно, что превышает литературу, отменяет ее историю, сводит к суете так называемую литературную жизнь… Однако из русских старших современников моих - тут я к истории возвращаюсь - никто меня на мысли эти еще при жизни своей столь упорно не наводил, как именно Бунин".

История Арсеньева - история художника, мучимого творчеством. Его дар еще не нашел настоящего воплощения. Но эта жизнь с редким совершенством запечатлена "поздним Арсеньевым" - самим Буниным. И ведь эта книга - не архаизм! Она - веяние времени: не роман, скорее - воспоминание. Но "пронизанное воображением воспоминание", за которым так ощутима ликующая сила бунинского искусства: "Все досказано до конца, и музыка все же не убита".

* 1 2 bak cmd cmd_aup cmd_moldova cmd_ng dl gema.txt out_aup_cp1251 out_moldova_cp1251 out_ng_cp1251 out_ng_koi output2 tagsoup tagsoup.hi tagsoup.hs tagsoup.o tagsoup_aup tagsoup_aup.hi tagsoup_aup.hs tagsoup_aup.o tagsoup_moldova tagsoup_moldova.hi tagsoup_moldova.hs tagsoup_moldova.o tagsoup_ng tagsoup_ng.hi tagsoup_ng.hs tagsoup_ng.o test1.html www.rzd-partner.ru *

Сколько критических глаз смотрелось в творчество Бунина! Каждому оно шепнуло что-то очень важное. И сколь различны были эти "шепоты"… И "мгновенная завершенность" фразы и образа, и преодоление "смерти искусства", и русская традиция точного слова… Все это было, как было и многое другое. Была способность отразить не только то, что в тебе изначально заложено, но и то, что настойчиво ищут другие.

Писатель, критик, говоря о другом писателе, всегда говорит о себе. Правило, которое почти не знает исключений. Но прикасаясь к творчеству Бунина, критики русской эмиграции говорили не просто о себе, но самое важное о себе. Их самосознание вспыхивало в наиболее точных словах, обращенных в сторону Бунина. Именно через самое важное в Бунине они постигали свое.

…И даль свободного романа

Я сквозь магический кристалл

Еще не ясно различал…

@@@
Дали Ивана Бунина
Достоевский и повышение цен
Иван Гончаров перевернулся в гробу
Лучшее детище Фонда культуры
Новое московское рыцарство
Новости от Букера
О патриотах, негодяях и родине

Одни дома

@@

Российская интеллектуальная элита об Игоре Зотове

2002-04-04



В прошлую среду главной темой сегодняшнего номера "Ex libris НГ" была выбрана премия "Национальный бестселлер", шорт-лист которой объявляют нынче в гостинице "Националь". Игорь Зотов, ответственный редактор книжного приложения к "НГ", главную тему утвердил. Однако через несколько дней, в понедельник, мы поняли, что "Национальный бестселлер" темой номера не будет. Поняли это уже в отсутствие Игоря, который слег в больницу с нехорошим диагнозом, прочитав вызов на допрос в прокуратору, где его имя стояло в одном ряду с "уголовными", пришедшими из совпрошлого формулировками. В случае с ответственным редактором "Ex libris НГ" Игорем Зотовым - критиком, прозаиком, литературным журналистом - это выглядело как неудачная первоапрельская шутка. Чудовищно и абсурдно. А для хорошо знающих Игоря Зотова коллег и друзей - оскорбительно.

Мы не собираемся обсуждать здесь существо и нюансы дела, из-за которого Игорь Зотов - заместитель главного редактора "Независимой газеты", отвечающий в ней за литературу и прочие изящные искусства, - оказался не по своей воле втянутым в политику, то есть в сферу, которая ему совершенно чужда и в которой он ощущает себя не ответственным профессионалом, умеющим держать удар, а простым человеком, наделенным отнюдь не богатырским здоровьем (увы!).

"Существо" и "нюансы" уже изложены в российских СМИ и последних выпусках "Независимой газеты". Повторять мы их не будем и обсуждать имя нашего друга в оскорбительном уголовном контексте отказываемся. Тем паче что от правосудия этот контекст отстоит также далеко, как Северный полюс от Южного. Единственное наше требование - литературный критик и журналист Игорь Зотов должен заниматься тем, чем он всегда и занимался, - литературной критикой и книгоизданием. Просьба не навязывать Зотову идиотскую для него роль судебного хроникера и политического интригана, оправдывать его или упрекать. Игорь Зотов должен быть вне игры. Он должен выздороветь, выйти из больницы и продолжить работу над очередным выпуском книжного обозрения "Ex libris НГ".

Уверены, что найдем в наших читателях понимание и поддержку, так же как нашли их у коллег. При других обстоятельствах многие из этих ярких личностей, зарабатывающих на жизнь исключительно творческим трудом, мало того что не здороваются, но и не прощаются. Часть этих откликов, поступивших к нам от главных редакторов крупнейших изданий, журналистов, ученых, писателей и критиков, уже опубликована в "Независимой газете". Спасибо всем.

EL-НГ

Владимир Чернов, главный редактор журнала "Огонек"

Игорь Зотов - совершенно порядочный человек и журналист высокого класса, настоящий профессионал. Ни в чем нехорошем участвовать он не способен однозначно. Всегда был вне политики. Я сам был дежурным редактором, знаю газетную кухню, разные ситуации со мной бывали и могу сказать совершенно определенно: взваливать ответственность на одного человека здесь, находить стрелочника - в высшей степени безответственно. В общем, попал, как "кур в ощип". Причем совершенно неожиданно для себя.

Александр Проханов, прозаик, главный редактор газеты "Завтра"

Зотов - это уникальное явление в сегодняшнем литературном контексте. На Зотове держится целое литературное направление, занятое разгребанием того шлака, под которым погребена современная русская литература. Мне приходилось сталкиваться с Зотовым и как с союзником, и как с противником. Гонения, которым он подвергнут, вызывают горькое изумление, связанное с тем, что культура стала у силовиков объектом удара. Мало того что Эдуард Лимонов сидит в клетке - они хотят посадить туда и Зотова. Прослеживается то ли угрюмое махровое мракобесие, которым заражен политический истеблишмент, то ли комплекс неполноценности перед культурой. Обращаюсь к коллегам-литераторам всех направлений с негрозным предупреждением: готовьтесь к тому, что и на вас наденут ошейник.

Иван Толстой, обозреватель радиостанции "Свобода", Прага

Сижу в Праге и не верю своим глазам: вас пытаются сделать разменной монетой, игралищем судьбы, функцией чьих-то гнусных замыслов. Я ничего не знаю о сути конфликта и не могу оценивать правовую сторону дела. Но что я могу - это пожалеть теперь о не выпитом с вами пиве месяц назад в Лондоне. По-человечески, коллегиально, в силу симпатии - жму вашу руку и переживаю вместе с вами. Держитесь!

Александр Зевелев, академик РАЕН, доктор исторических наук, профессор

Считаю клевету в адрес Игоря Зотова попыткой оказать давление на открытую российскую печать. Игорь Зотов - профессиональный журналист, занимающийся исключительно проблемами культуры. Газета "Ex libris НГ", которую он редактирует, пользуется огромным авторитетом среди читающей аудитории и, в частности, среди российских историков, а также, как я точно знаю, среди учащейся молодежи. Игорь Зотов заслуживает всемерной поддержки со стороны гуманитарной общественности, и мы, профессиональные историки, вместе с ним.

Владимир Бондаренко, главный редактор газеты "День Литературы"

Максимально, насколько можно, поддерживаю Игоря Зотова как своего коллегу. Притом не только как коллегу-профессионала, но и - увы! - как коллегу по преследованиям: против меня в период ельцинского режима трижды возбуждались уголовные дела, одно из них тянулось полтора года. Поэтому то, что сейчас испытывает Игорь, мне хорошо знакомо. Уверен, что, если удастся отстоять Игоря, мы отстоим заодно и журналистов "Правды", и "Коммерсанта", и "Завтра", и "Новой Газеты". Особенно это важно для журналистов "Завтра", которая, как известно, закрывалась властями трижды, а Проханов и я были под уголовными и гражданскими судами.

Мы готовы поддержать Игоря максимально, несмотря на наши идеологические разногласия. Мы хорошо знаем и уважаем его как человека, болеющего за культуру, и литературного журналиста, и меня поражает, что именно Игорю Зотову, который политически абсолютно не ангажирован и является литературным и культурным критиком, навязывается совершенно чуждая ему роль. Если уж на то пошло, могли бы выбрать на эту роль какого-нибудь политизированного деятеля. Обидно, что бьют заодно и по русской культуре. Игорь, мы с тобой!

Виктор Топоров, критик, поэт, главный редактор издательства "Лимбус-Пресс", Санкт-Петербург

Сильно опечален и встревожен московскими событиями. Игорь Зотов - прозаик, критик и литературный журналист. Ничего, кроме литературы и водки, его не интересует. Никакая политика. Это абсурд. Желаю ему прежде всего здоровья и благополучного для него завершения всей этой неприглядной истории.

Андрей Петров, главный редактор издательства "Молодая Гвардия"

Знаю об Игоре Зотове как о редакторе книжного приложения "Ex libris НГ", мнение о которой у меня исключительно положительное. Игорь Зотов известен в книгоиздательской среде как исключительно профессиональный литературный критик.

Вячеслав Курицын, председатель гильдии культурной журналистики "Медиасоюза"

Сегодня все уверены, что прокуратура - не орган защиты законности, а политический инструмент. Версия, что Зотову мстят за упоминание фильма Березовского, в такой ситуации совершенно естественна. Это порождает дальнейшее неверие во Власть. Вряд ли Власти выгодно, чтобы ей не верили.

Ирина Прохорова, директор издательства "Новое Литературное Обозрение"

Игорь Зотов, которого я знаю десять лет, стоял у истоков новой эпохи в развитии российской журналистики. Очень грустно, что со сменой эпохи происходит попытка зачеркнуть самые яркие и самые позитивные тенденции предыдущего десятилетия, которые ассоциировались в том числе с именем литературного критика Игоря Зотова. Игорь - профессиональный литературный критик, и область его личных и профессиональных интересов всегда была связана с культурой, а не с политикой. Поэтому вызывает обеспокоенность, что люди культуры оказываются замешанными в чуждый им политический контекст помимо их воли.

Александр Иванов, Михаил Котомин, издательство

"Ад Маргинем"

@@@
Одни дома
Патриотизм и способы его обсуждения
Писатели среди руин
Самба с коррупцией
Свобода матерного слова
Стоит ли патронировать и тиражировать бездарность
Страсти по-эстонски

Японцы - тоже люди

@@

"Художник должен жить и умирать в борьбе", - считает режиссер Тадаси Судзуки

2003-06-21 / Вера Максимова, Григорий Заславский В молодости Тадаси Судзуки работал в традиционном театре марионеток "бунрако". Дед его был потомственным музыкантом в этом театре, и хотя это - очень преемственное искусство, дед был противником того, чтобы внук продолжал семейное дело. Ныне Тадаси Судзуки - всемирно известный режиссер. Судзуки учился политике и экономике. Но поскольку ему нравилась французская литература, он начал самостоятельно заниматься французским. Среди его любимых писателей - Мольер, Расин, потом - Беккет и Ионеско. После французской литературы, говорит Судзуки, его вторая любовь - русская литература. Утверждает, что им прочитано все, что написано Чеховым и Достоевским. И вся критика - от Шестова до Ермилова. В студенческие годы он даже попробовал поставить "Трех сестер" в традиционном реалистическом стиле. Потом решил, что для того, чтобы заниматься европейским театром, нужно, наверное, изучить греческие трагедии. И впервые их поставил в Японии. В Россию Судзуки прежде привозил именно свои версии греческих пьес - "Вакханок" и "Эдипа". На Пятом Чеховском фестивале Судзуки покажет свою версию пьесы Ростана "Сирано де Бержерак". Беседа режиссера с обозревателями "НГ" состоялась незадолго до показа спектакля.







Тадаси Судзуки предпочитает заниматься нетрадиционным театром.

Фото Олега Дуленина

-Когда вы обращаетесь к греческим или русским пьесам, то ищете в них чужое, непонятное или, наоборот, пытаетесь обнаружить и вытащить на поверхность то, что понятно вам и будет понятно вашим ученикам, а потом и зрителям?

- Ни то ни другое. Я, наоборот, люблю то, что очень далеко от японской культуры. Протест против традиционного театрального искусства в собственной семье привел к тому, что я захотел заниматься театром, но нетрадиционным. Практически у меня четыре самых любимых имени - Еврипид прежде всего, Шекспир, Чехов и Беккет. Четыре автора, которых я считаю самыми своими любимыми, и кроме них я почти никого и не ставил. Хотя сразу после них для меня идут Артур Миллер и Эдмон Ростан. Но этих четырех, мне кажется, можно назвать людьми, которые смогли обнаружить что-то, что абсолютно чуждо именно японской культуре. Конечно, есть что-то и общее. Нельзя сказать, что мы во всем разные. В конце концов все они описывали человека, а японцы - тоже люди. Но люблю я их за их непохожесть и за то другое, что они разглядели в людях. Самое слабое в японской драматургии - это тексты. Японские драматурги, мне кажется, как-то неинтересно пишут о людях и описывают человеческий характер. А вот у Чехова и Шекспира столько странных личностей, описано столько интересных людей, что их сразу же хочется вывести на сцену. У Чехова, как и, например, у Достоевского, почти каждый персонаж - странный и непонятный, непохожий на обычных людей. Нет среднего человека ни у Шекспира, ни у Чехова.

@@@
Японцы - тоже люди