"Жизненная карьера" тенора-премьера

@@

Владислав Пьявко - дважды юбиляр года

2001-05-18 / Михаил Жирмунский В феврале Владиславу Пьявко исполнилось 60, в ноябре будет 35-летие его "премьерского" дебюта. Пробивная сила звука и шальная сценическая мощь сделали Пьявко одним из лидеров своего поколения солистов Большого театра 1960-1980-х. В ролях - романтик, трагик, ерник. И способный на озарение там, где этого не ожидали. Пьявко нужно было не только слышать, но и видеть. Есть у него и бесспорные вершины: князь Андрей в "Хованщине", Ноздрев в "Мертвых душах" Родиона Щедрина и, наконец, Гришка Кутерьма в "Китеже" Римского-Корсакова - трагически сильный образ, близкий глубине Достоевского.







- ФАМИЛИЯ ваша украинская, а родились вы в Красноярском крае…

- Бьют-то ведь не по фамилии, а по морде…

- Но все-таки, что за история у вашей семьи?

- О! Вот это все вы и узнаете из книги, которая скоро выйдет.

- Владислав Иванович! Хотя бы скажите, в каком поколении вы сибиряк.

- Пьявко - это фамилия отчима. Предки мои пришли в Сибирь с Урала, а на Урал - с Керженца - они кержаки. Пришли в XVIII веке, когда митрополит Питирим жег раскольничьи скиты, и досталось больше всего кержакам, которые в расколе отошли от веры христианской и вернулись к вере Киевской Руси, к богу Яриле: человек - не венец творенья, а один из элементов мироздания. Поэтому принадлежности к христианской вере у меня нет. В Сибирь же дед мой ушел молодым по этапу: во время кулачного боя случайным ударом убил жандарма, который попытался разнять драку. Вот отсюда сибирские корни.

- Как же вас вынесло из Сибири?

- Как пробку из шампанского. С 15 до 17 лет у меня было очень много профессий: кинооператор-хроникер на Норильской телестудии, киномеханик в норильском кинопрокате, шофер, который возил руду на обогатительную фабрику. А потом в Москве поступал во все театральные институты подряд. Желание поступить было огромное, но везде провалы.

- Как вы попали в Москву?

- Молча. Сел в поезд и приехал.

- И куда в Москве пошли?

- Поехал к своей тетке, которая в то время под Москвой жила. Я ее звал "мама Шура". Отсюда уже ушел в армию.

- В армии были здесь же?

- В Коломенском ордена Ленина Краснознаменном военном артиллерийском училище. Когда я учился, там готовили ракетчиков. И это училище дало очень много. Прежде всего дисциплинировало.

- Поворотом судьбы был для вас, как известно, спектакль "Кармен" с Марио дель Монако в 1959 году. На него ведь было невозможно попасть…

- Меня провела одна молодая солистка. Я до сих пор не знаю этой девочки, откуда, кто она, потому что я так ее больше и не видел. Она провела меня на галерку, посадила на ступеньки, и там я впервые встретился с Большим театром, с огромным миром оперного искусства, с Марио дель Монако и с Ириной Архиповой.

- Потом вы окончили ГИТИС, и вам удалось пройти очень трудный конкурс в Большой. Какая была самая первая роль?

- Дебютировал я в маленькой роли Волха в "Садко", это групповая партия. Год попел маленькие партии. А потом, в 1966-м, 26 ноября спел Пинкертона в премьере "Чио-Чио-сан".

- Тогда с вами пела Галина Вишневская, в чьей книге досталось едва ли всем звездам Большого. Ваши с ней отношения не испорчены?

- У нас отношения нормальные и добрые. И воспоминания у меня о ней всегда хорошие: она принимала меня в Большой театр, была председателем комиссии, обратила внимание на голос, на актерские и внешние сценические данные.

- Вам ведь свойственно актерское отношение к роли?

- Самое интересное, что и Архипова говорит про меня: "артист и певец".

- И вы детально продумывали поведение своих героев…

- Так ведь я же живу в них. Ведь если вы знаете мой репертуар, то знаете, что у меня нет статуарных героев. И все - натуры сильные!

- Некоторые роли вам удавались, как никому. Какая, вам кажется, самая большая ваша удача?

- Я скажу очень нескромную вещь: все роли, которые я сделал, кроме Князя в "Русалке", - это моя удача.

- Князя вашего как раз хвалили…

- Да, хвалили за мужественность. Мне была ближе всего сцена на мельнице, особенно когда я пел с Сашей Ведерниковым. Вот там я выкладывал все! Я не мог найти ключ к каватине "Невольно к этим грустным берегам". И до сих пор не могу найти его, хотя мне уже и не петь это.

- Но есть роли не просто удачные, а те, с которыми вы вошли в историю…

- Об этом буду судить не я. Но знаю, что в историю итальянского оперного искусства я точно вошел, потому что я спел то, что никто, никогда… И не знаю, когда еще споют.

- Почему же это удалось только вам?

- А потому что тяжелейшая партия, кровавая, как итальянцы говорят, - а я обожаю брать "быка за рога". Опера, которую никто не знает, и я не знал, к своему стыду: "Гульельмо Ратклифф" Масканьи. Сумасшедшая партия главного героя, тенора. На ней погибли семь теноров, не дойдя до премьеры. Спели ее за больше чем 100 лет существования только четыре тенора. Последним из них был я.

- Что же там надо делать?

- Выдерживать сумасшедшую тесситуру. Сложность в чем? Длительность каждого куска - как у вагнеровских теноров, по 15, по 20, по 25 минут без передыха. И все время пассажи, как говорят итальянцы, то есть переходные ноты: ми-фа-соль. И вот композитор гоняет-гоняет тебя по переходному регистру, потом бросает вниз. И опять наверх, а потом восходящими канонами начинает нагнетать напряжение… Есть там один рассказ во втором акте, который идет 23 минуты: подходишь уже к ноте ля, заканчивая как бы… А до этого он тебе насовал столько си-бемолей и пассажей, от которых устает глотка начисто. И ты выходишь на это ля, которое тебе кажется неимоверным до. Он дает тебе две-три секунды отдохнуть - и бросает тебя дальше: ну, говорит, давай, Вася, на си-бекар! Ты взял си-бекар - а теперь пошли на до: заканчивай уж произведение! Вот и все… И мне удалось с этим справиться. Хорошо, что я об этой опере заранее ничего не знал. А то бы не согласился! Моя запись "Гульельмо Ратклиффа" уже находится в Музее Масканьи. Вот там я действительно вошел в историю! А о том, что я делал в Большом театре, писали что-нибудь вроде: "достойно провел свою партию", "с успехом выступил". Хотя так, как я пел Радамеса… На Западе писали, что, думали, невозможно петь романс Радамеса так легко таким огромным звуком. Ноздрева, я думаю, уж не сделает никто, как я. Сергея, я думаю, уж не сделают в "Катерине Измайловой" так, как я сделал… Видите, я хитро говорю: как я сделал.

- Вы не называете Андрея Хованского…

- О! Мой Андрей Хованский вылетал бешеный: ему все нужно было, всех и вся!

- Его любовь с Марфой - духовная?

- Нет, нет! Иначе он не пытался бы вырваться из ее лап! И у ней совсем не платоническое чувство. У них огромная сильная любовь. Он еще молодой балбес, в нем бурлит огонь. А она старше. И прекрасно понимает, что происходит на Руси. Недаром она во всех слоях общества принята. Она образованнейший человек своего времени, так же, как Досифей (князь Мышецкий). Но вот страсть, любовь ее попутала.

- Вы предвидели в роли Гришки вашу вершину, ждали ее?

- А я никогда ничего не жду. Когда стали ставить "Китеж" Гришка настолько меня увлек, и так много интересных вещей мы нашли с Евгением Федоровичем Светлановым: он много предлагал, и я ему предлагал. Под другого исполнителя темпы были намного быстрее, и получился мужичонка суетливый, не мой Гришка. А мой - от земли! И он никакой не алкаш, не пьяница - он надел на себя маску алкоголика-бражника. Тогда ему легче бросать в лицо все, что он думает и о лучших людях, и о перехожих, и о народе. Потому что он изгой: не принимает его общество той Руси.

- А предательство?

- Не надо! Он никогда не был предателем.

- Но он же ведет татар на Китеж?

- А у него есть фраза: "Мук боюсь". Он решил вести их в великий град Китеж не со стороны города, а со стороны озера. То есть он сознательно завел татар в непроходимые чащи, первый Иван Сусанин. А на него возвели грех предательства.

- А то, что он потом девушку обвинил, будто это она вела вражеские войска?

- Он ее любит. Впервые в жизни полюбил.

- Потом все воскресшие герои звали его в рай. Попал он туда?

- Он туда не стремился. Ему не нужно туда попадать. Он - от природы.

- Так в раю его напрасно ждали?

- Абсолютно. Потому что ни рая нет, ни ада нет. Ничего нет. Есть земля, природа, твоя сила собственная.

- Да, серьезный разговор…

- А у меня на все серьезный разговор.

- В "Пиковой даме" Герман ваш сумасшедший или нормальный?

- Он на грани. Он сломался уже в спальне Графини.

- У вас он в этой сцене бегал с истошным криком - никто так не делал… Это было очень истерично!

- Естественно. А то привыкли все: отпел сцену - и пошел пиво пить в рабочий буфет. Я так не могу. Я после спектакля прихожу… если партнер у меня плохой, так вообще ноги гудят: приходится отрабатывать эмоционально за себя и за других.

- Вы пели: "Что наша жизнь? Игра!" Ваш вызов - не напускной?

- Очень рад, что вы это заметили.

- Ваш голос узнаваем и рисует образ с сочетанием разных черт: напора, нахальства, наивности…

- Да, очень многое. Наивность, романтизм есть: особенно это было в Водемоне и Манрико. Это все есть, видимо, в моей физической силе, в натуре, в душе.

- Вы очень любите громкий открытый звук…

- Не открытый, а яркий. Эмоция должна быть яркой! Это моя физика, моя сила. Если я пришел в театр и сел где-то далеко, то должен спокойно слышать голос, а не прислушиваться. А у нас уже отвыкли и отучают от больших сильных голосов - за всех микрофоны работают.

- В 1983 году вы сняли фильм о молодом теноре. В нем есть и роман со старшей по возрасту примадонной Большого театра. Это имеет отношение к вашему семейному союзу с Ириной Архиповой?

- Все ко всему имеет отношение. Там очень много автобиографических вещей.

- Вы познакомились с Архиповой много позже той "Кармен"?

- Естественно, через 7 лет.

- Была ли поначалу дистанция?

- Нет, для меня не существует никаких дистанций, я вижу человека, равного себе.

- Ее авторитет примадонны вам было легко преодолеть?

- А при чем здесь авторитет? Она блистательная актриса, блистательная певица. Она - партнер, как и Галя Вишневская, и у меня никогда не было этого дурацкого благоговения. Оно мне не свойственно.

- Вы сразу же работали вместе?

- Да, работали по-настоящему. Если бы было благоговение, это был бы тормоз. Всегда в артисте должен быть по-доброму хороший нахалин. Но если этого нахалина нет, если ты не владеешь своей профессией, то тебе надо идти прямым ходом в Рыбный институт, как говорил Покровский. Кончать этот Рыбный институт, идти на рыбзавод закатывать консервы, а там благоговеть перед начальством.

- Ваш союз с Архиповой принес вам дивиденды в плане карьеры?

- Дивиденды… Все время шпыняли: "Ясно, почему он женился! Карьеру делает!"

- Вы ведь ездили и пели вместе.

- Не только ездили, но и здесь все время вместе пели. Поем до сих пор.

- У вас были две эпохальные и такие разные Кармен - Архипова и Образцова. Как вы с каждой из них себя чувствовали?

- Я думаю, что после моей смерти узнают, как я себя чувствовал…

- Архипова, когда пела с дель Монако, очень сильно его толкала…

- Да, в заключительной сцене, когда Марио сам просил, чтобы она взяла его за голову и оттолкнула от себя. Правильно!

- Вас тоже толкала?

- Естественно. Она очень много рассказывала о мизансценах дель Монако в "Кармен". То, что ложилось на мой характер, на мое видение образа, я взял.

- А Образцова говорила, что ее Кармен любит Хозе до конца…

- Говорить она может все, что угодно. Ее Кармен никогда никого не любила. Это передается в голосе.

- Вы ничего не хотели от такой Кармен?

- Хотел?.. Мне нравится постановка вопроса. Когда мне будет 90, мы вернемся к этому разговору… Она увлекается более внешней подачей своей роли, она - ярчайший пример школы представления. Для меня же существует только школа переживания. Поэтому у Елены не получилась "Отчалившая Русь" Свиридова, что бы об этом ни говорили.

- А вы ведь первый исполнитель теноровой редакции "Отчалившей Руси"…

- Вообще первый!

- Поэма Свиридова была написана для Атлантова…

- Предложена была ему. Год у него пролежала, он потом вернул ее и сказал: "Георгий Васильевич, я этого делать не буду".

- Вам снова очень повезло?

- Я думаю, что повезло и мне, и этому произведению.

- И все же удачливость, счастливый случай, кажется, очень много значили в вашей жизни?

- Счастливый случай в жизни - это то, что я на пути всегда встречал прекрасных людей, которые, как сказал правильно Борис Александрович Покровский, сами того не подозревая, служили моей судьбе. Очень здорово сказано!

- Кто эти люди?

- Многие. Это был начальник Коломенского училища Никитин Василий Кузьмич. До этого был дед в гараже, который учил меня водить машину. Это был и Бойцов Павел Карпович, который привел меня статистом в Драматический театр Маяковского в Норильске, где я пацаном работал и держался за штаны Смоктуновского. Это и маршал Малиновский, который меня уволил из армии - взял на себя риск: я же был офицер…

- В ГИТИСе встретился Сергей Яковлевич Ребриков, который вернул мне мой голос обратно после того, как через год занятий с одним очень "умным и всезнающим" педагогом я потерял голос начисто. Потом это встреча с Галиной Вишневской, с Ириной Архиповой, с Ренато Пасторина, моим педагогом в Италии. Как ни странно, я благодарен судьбе за то, что на моем пути были другие тенора моего поколения.

- Да, о вашем соперничестве говорили…

- Для меня соперник единственный в мире - это я сам, то, что я сделал. И каждый певец - соперник сам себе, потому что каждый певец, каждый голос - это, как говорит Ирина Константиновна, цветок неповторяющийся.

- Вы ощущаете, что, кроме художественного, у вас еще и сильный жизненный талант?

@@@
"Жизненная карьера" тенора-премьера
"Повседневную жизнь нужно воспринимать поэтически"
«Суф(ф)ле» от Любимова
Ангелы среди нас...
Борьба за процесс
Венский серпантин на русской сцене
Взращенный Петербургом

Год без Собчака

@@

Воспоминания петербуржцев о первом мэре города

2001-02-20 / Бесик Пипия Ровно год назад в городе Светлогорске (Калининградская область) умер Анатолий Собчак. Прошел год без человека, чье имя не сходило со страниц газет все предыдущее десятилетие. По просьбе нашего питерского корреспондента люди, близко знавшие Анатолия Собчака, делятся своими воспоминаниями и мнениями об экс-мэре Санкт-Петербурга.







Олег Басилашвили, народный артист СССР

Мне кажется, Анатолий Собчак был тем человеком, которого долгое время ждали. У нас не было откровенного, интеллигентного, умного, честного, порядочного и темпераментного в гражданском смысле слова человека где-то наверху. Народу не за кем было идти, особенно в доперестроечное время. Если брать Михаила Сергеевича Горбачева, который повел за собой основную массу населения, он все-таки был человек из власти. Собчак же пришел из самого общества, выдвинутый этим обществом в качестве лидера. Он выделялся своим юридическим образованием, четкостью формулировок и нескрываемым желанием убрать с пути России ту власть, которая довела страну до страшного кризиса.

К выступлениям Собчака на съезде народных депутатов СССР прислушивалось все население Советского Союза. На следующий день буквально каждый спрашивал: "А вы слышали, что вчера сказал Собчак?" Его позицию разделяли восторженно, ибо Собчак говорил о том, о чем мы могли шептаться на кухнях, чтобы никто не услышал. Собчак преподал нам урок бесстрашного поведения перед лицом всевластного КГБ, ЦК КПСС, политбюро. Собчак, пожалуй, первый от имени общества заявил о том, что есть общество и у него есть свои мысли, чувства и желания.

Это был интеллигентный человек, интересующийся всеми аспектами человеческой жизни. Я вспоминаю, что он был непременным участником всех интересных событий в культурной жизни - концертов, спектаклей, представлений. Человек, который мог предложить Иосифу Бродскому поменять гражданство и приехать в тогдашний Ленинград, обещая ему прекрасные квартирные условия. Он хорошо понимал, что Ленинград без Бродского - это не Ленинград. Я помню, как он предложил Сергею Юрскому попытаться возглавить один из ленинградских театров, который в то время остался без главного режиссера. Он хорошо знал, что искусство Сергея Юрского может обогатить наш город.

Собчак принял город в страшном состоянии: разрушающиеся дома, замусоренные улицы, пустые полки магазинов, отсутствие света на улицах, бандитизм, полное ощущение какой-то страшной катастрофы, из которой нет выхода. Он начал искать его и все-таки нашел.

Если половина общества ждала появления Собчака, другая с ужасом предвосхищала его приход, потому что он нес гибель для тех, кого устраивал лживый, тоталитарный строй, царствовавший в те времена. Поэтому они все свои силы бросали на то, чтобы опорочить Собчака и тем самым опорочить демократию, которую он представлял. Вспомним репортажи Невзорова, после которых рвалось сердце. Я не понимаю, как Собчак это выдерживал. Вспомним порочащие Собчака книги, пускаемые из-за угла слухи... Делалось все, чтобы запутать его, сбить с верного пути, окружить людьми, которые помогли бы выполнить эту задачу. В результате в народе было посеяно некое недоверие к власти вообще и к Анатолию Александровичу в частности. Они убивали его каждый день, каждую минуту и добились своего - убили. Как породило его как надежду наше общество, так оно его и убило. Поэтому в нашу задачу входит, чтобы вот эта часть, убивающая, становилась все меньше и меньше. Задача эта на долгие и долгие годы.

Без Анатолия Александровича Собчака очень многие осиротели, и именно сейчас, сегодня отчетливо понимаешь, какой величины была эта фигура и как ее нам сейчас недостает. Как нам недостает его четких позиций, четких определений и бесстрашных выступлений. От Анатолия Александровича, кроме светлой памяти, осталось еще одно: он освободил нас от страха перед вышестоящими товарищами, от страха перед их репрессиями, поэтому все попытки вернуть сегодня нас на прежний, старый, тоталитарный, державный в кавычках путь является смехотворным. В послании декабриста Александра Одоевского Пушкину есть такие строки:

"Но будь покоен, бард! - цепями,

Своей судьбой гордимся мы,

И за затворами тюрьмы

Обет святой пребудет с нами.

В душе смеемся над царями".

Один раз история повторяется как трагедия, а второй раз - как фарс.

Михаил Боярский, народный артист России

С Анатолием Александровичем я больше был знаком как сосед. Он был приветлив и добр не только ко мне как к соседу. Был очень общительным человеком, гостеприимным. Заходил ко мне на квартиру в Новый год, на Пасху, день рождения. На политические темы мы с ним не общались, не вели разговоров по поводу выборов, квартир, земельных участков. В основном обсуждали театральные премьеры, концерты, выставки.

Когда Анатолий Александрович и Людмила Борисовна были безумно заняты, приводили к нам свою дочь Ксюшу, потому что не с кем было оставить ребенка. С моим сыном Сережкой они баловались, играли, это не составляло для нас никакого труда.

Бывало, он мне звонил из Парижа, когда не заставал дома супругу или дочку. Было видно, что очень тоскует по близким, интересовался, как они себя чувствуют, нет ли каких-нибудь проблем, просил им передать, что в такое-то время позвонит.

Ему все удавалось, он работал 24 часа в сутки. Когда я уходил из дому рано, он уже был на работе, а когда я возвращался домой, он еще не приходил с работы. Я с пониманием отношусь к его пламенной жизни, которая, может быть, осветила жизнь многим людям. Но, на мой взгляд, игра не стоит свеч, ибо люди, как правило, не бывают благодарными за то, что на них была потрачена жизнь. Мне представляется, что тепло, которое он роздал всем, нужно было сохранять для самого главного - близких людей. Стоило столько сил тратить на общие интересы, когда есть еще главный интерес - общение с Богом, семьей и друзьями. Миссию общественную он выполнил идеально, а что касается своей личной жизни - такая трата сил, на мой взгляд, послужила причиной преждевременного ухода его из жизни.

Даниил Гранин, писатель

В бурной истории Петербурга Анатолий Собчак занимает особое место. Впервые главой городской власти стал профессор университета, к тому же юрист, специалист по законодательству. Невиданной была не столько его образованность, сколько то, что город наконец получил руководителем интеллигентного человека - именно это резко выделяло Собчака среди партийных больших и малых деятелей Смольного. Интеллигент - прежде всего рыцарь совести. Я наблюдал за Собчаком в то время, когда мы были народными депутатами,- он умел облечь наши демократические стремления в деловые юридические формулы, он был примером независимости от интересов партийных, сословных, коммерческих, карьерных. По состоянию души он подчинялся только совести.

Уже тогда, во время работы съезда народных депутатов, я заметил интересную черту у Собчака - он всегда мыслил, выступал, действовал исходя из правовых понятий, как законник в самом высшем смысле этого слова. С наибольшей драматической силой проявилось это во время августовского путча 1991 года, когда он 19 и 20 августа вопреки всем угрозам заговорщиков организовал сопротивление питерцев, вывел горожан на демонстрации и митинги, доказывая, что действия ГКЧП противозаконны. Еще, по сути, ничего не было решено, в руках заговорщиков были КГБ и армия, и силы безопасности, но Собчак бесстрашно воодушевил всех уверенностью в том, что законная власть должна торжествовать. Россия сделала выбор в пользу свободы, демократии, и Петербург сыграл в этом немалую роль.

Собчака, мэра города, в работе прежде всего занимали интересы горожанина - как защитить человека от произвола властей, от криминала, как создать в городе спокойную жизнь. Он сумел одолеть несправедливую судьбу города, при нем областной Ленинград превратился в столичный Санкт-Петербург, вернулась международная значимость культурного центра России, города искусств, науки.

Впервые мы увидели мэра, влюбленного в красоту Петровского детища. Для него участие в музыкальной, художественной, театральной жизни города было не служебной обязанностью, а частью его собственного интереса. При нем появились новые театры, стали открываться выставки, закипела концертная деятельность.

Он обладал неутомимой энергией обаяния, она помогала ему установить контакты с европейскими руководителями. Петербург возвращался в европейское общество прославленных исторических центров...

Ныне, спустя годы, многое из сделанного Собчаком воспринимается уже не как его заслуга, а как само собой разумеющееся. Годы заслоняют от нас его романтическую фигуру, его облик, драму его жизни. Все чаще стала ощущаться доля нашей вины за то, что поддались наветам тех, кого не устраивала его независимость от московских воротил. Не избрали его, талантливого парламентария, в Думу. Оглядываешься назад - непонятно, какой бес попутал: и стыдно, и обидно.

Сергей Миронов, заместитель председателя Законодательного собрания Санкт-Петербурга

Впервые Анатолия Александровича Собчака я увидел в мае 1989 года. В то время я был в заграничной долгосрочной командировке в Монголии, где работал геофизиком, занимался поиском урана. За перестройкой наблюдал по телевизору и газетам. На съезде народных депутатов Советского Союза, конечно, сразу обратил внимание на своего земляка-ленинградца, на его бескомпромиссную, очень необычную для того времени позицию.

Случилось так, что я вернулся из Монголии в Ленинград за две недели до путча. 20 августа я был на знаменитом митинге на Дворцовой площади, стоял под окнами штаба 5-й воздушной армии. Во время выступления Собчак сообщил, что только что поступили сведения, что ВДВ с народом. Мне как бывшему десантнику стало очень радостно. В это время офицеры из штаба 5-й армии вывесили огромный плакат, скленный из листов ватмана. На нем были выведены синей тушью, чернила еще текли, слова: "Авиация с вами!" Вся площадь аплодировала, Собчак тоже. В тот момент, глядя на Собчака, я не мог подумать, что спустя несколько лет я буду работать первым замом Законодательного собрания первого созыва и мы будем с ним очень часто встречаться по работе. Тогда я узнал Анатолия Александровича поближе, и мне импонировали его многогранность, эрудиция, умение вести дискуссии, убежденность в правоте того дела, за которое он взялся. Он был настоящим демократом, ярким представителем плеяды убежденных борцов с коммунистической идеологией прежде всего.

Он был горячим, где-то, может быть, жестким, отстаивал всегда свою позицию. На слово никому не верил. Но если высказывали четкие аргументы, он мог согласиться и изменить свою точку зрения. Как у политика был у него один недостаток: не очень хорошо разбирался в людях. Время показало, что он совершал кадровые ошибки, приближая тех или иных людей к себе.

Собчак останется в памяти петербуржцев как первый мэр Петербурга, как человек, который вернул городу его историческое имя, как настоящий убежденный демократ в самом чистом, кристальном смысле этого слова, человек, который бескомпромиссно боролся за новую Россию против тоталитарного режима, коммунистической идеологии.

Людмила Фомичева, пресс-секретарь первого мэра Санкт-Петербурга

Как коротка наша память и как объемна наша жизнь, спрессованная во временные рамки, называемые "эпоха Собчака". Мы забыли, как стояли в очередях, отоваривая талоны, а только что избранный мэр начинал утро с распределения оставшегося продовольствия по детским домам, больницам, школам. Мы забыли, как он, гордый человек, говорил, что "готов стоять с протянутой рукой, лишь бы в городе не начался голод". И он привозил из каждой загранкомандировки (за которые, кстати, его всегда упрекали оппоненты) корабли с продовольствием и медикаментами. И, несмотря на все трудности, он пытался управлять городом демократическими методами в недемократической стране.

Анатолий Собчак был и остается для нас одним из самых ярчайших политиков демократической волны, блестящим оратором, интеллигентным и образованным человеком. Он воспитал много талантливых учеников, сплотил команду, из которой появилось немало звезд на политическом небосклоне России.

Он умел заряжать своей энергией, трудоспособностью, жаждой жизни. Заставил почувствовать нас петербуржцами и гордиться своим городом. Рядом с ним хотелось быть умнее, красивее, чище. Вся клевета, ушатами лившаяся на него со всех сторон и ставшая столь привычной, как утренний кофе, была испытанием всем нам, которые не смогли его защитить, а ему - страданием, больным сердцем и очищением. Да, мы слушали и молчали, потому что знали: он - сильный, он - выдержит, он - "умеет держать удар". Именно это качество он больше всего ценил в мужчинах (из ответов в 1996 году на вопросы одного журнала), а в женщинах - "нежность". Не прощал предательства, а самой большой своей ошибкой считал вступление в 1988 году в КПСС.

Любил Антуана Сент-Экзюпери, Екатерину Великую, Рахманинова и Модельяни, считал, как и Александр Суворов, что "недоделанное хуже несделанного". Да, он очень многого не успел сделать, он ушел очень не вовремя, когда особенно нужен молодой, хрупкой демократии, президенту, петербуржцам, дочерям и внуку.

Он нужен Петербургу - городу, который он любил пронзительно, всем сердцем. Это Анатолий Собчак, романтик и политик мирового значения, вернул город и нас из Ленинграда в Санкт-Петербург, вывел людей на площадь и остановил государственный переворот и кровопролитие.

Он учил и учит нас быть свободными, бесстрашными и верить в будущее города на Неве и России. Он был принципиальным и бескомпромиссным с людьми низкими, тянувшими Россию в прошлое, за что его очень не любили, боялись, но считались высокопоставленные сановники.

Анатолий Собчак оставил в сердце каждого, кто с ним соприкасался, глубокий след и яркий свет, а городу - светлую память, величие, титул самого европейского города России.

"На Мойке, 12, закатилось солнце русской поэзии, на Мойке, 31, закатилось солнце русской демократии", - написал кто-то из петербуржцев в день гибели Собчака возле его дома на Мойке. "Простите нас", - говорят петербуржцы.

@@@
Год без Собчака
Здравствуй, "Дерево"!
Информационные системы национального масштаба
Итоги дня на канале "Россия"
Квартира на 12 жителей
Кто вспоминает добрым словом пляжного шулера
Летопись из почтового ящика

Мыс на Воздвиженке мис в Снегирях

@@

Бюро "Меганом" как швец, жнец и игрец на дуде современной архитектуры

2001-10-02 / Николай Малинин



БЫЛА как-то на нашей полосе заметка "Выход в город". Про то, как одна мастерская, знаменитая своими интерьерами, принялась проектировать крупные городские объекты. Постепенно стало ясно, что это уже рубрика: нет такого интерьерщика, который не мечтал бы построить небоскреб. Другое дело, что прославиться во всех жанрах сразу могут далеко не все.

- У нас долго была репутация "загородников", - рассказывает Юрий Григорян, руководитель бюро "Меганом". - А "загородный коттедж" в нашем отечестве - жанр не самый почетный. Даже слегка неприличный. Хотя во всем мире houses - это важный и, главное, необходимый этап. Ведь как строится карьера американского архитектора? Сначала свой дом перестроил, потом - баньку кому-то, потом - чужой дом. Затем детский сад, колледж, а потом уж небоскребы, музеи и т.д. А вот Ричард Мейер до сих пор строит загородные дома - при том что у него в каждой столице по музею.

Музеев "Меганом" пока не строит, но явно идет на рекорд. Такого, чтобы архитектурные журналы одновременно публиковали интерьеры (раз), загородные дома (два), элитные дома в городе (три), реконструкции памятников архитектуры (четыре), - и все это, сделанное одной командой, - припомнить трудно.

Первая слава к "Меганому" пришла, когда он существовал в составе "2R студии", а первым запомнившимся объектом стал павильон в Снегирях. Стремительный параллелепипед вылетел с обрыва и завис над лощиной, держась на 4-метровой консоли. Стены этого пенала сплошь прозрачны - при том что вообще-то это сауна. Впрочем: никто не увидит. На веранде - камин (прямо на улице), над кроватью - небо (фонарь), под ногами - опять же таки воздух (обеденный стол стоит на стеклянном полу). Полный дачный кайф. Плюс стойкие ассоциации с Мисом и Райтом.

Был еще "Жилой дом в соснах": эдакая изба от Корбюзье. Заказчик хотел "спать в дереве", и дом сделали из бревен. А гараж, как полагается, в бетоне, а переход - в стекле, а гостиную - в камне. Но особенно хорош был полет главного дома, где панорамные окна (в целое бревно) соседствовали с вылезающими на фасад торцами внутренних перегородок, что намекало на фахверковую старину. В целом же дом, как написал архитектор и музыкант Илья Вознесенский, "производит убедительный эффект плавного перетекания дома в лес, а леса обратно в дом".

- Дом - это микрокосмос, - продолжает Григорян. - Интерьер - естественное продолжение экстерьера. Поэтому надо делать и то и другое. И это не обсуждается.

Самый знаменитый интерьер "Меганома" - "Бетонная квартира". Оставлять стены без обоев и без краски - прием модный уже давно, но тут он начинает жить по-новому. Квартира насквозь пронизана солнечным светом, вместо дверей - стеклянные перегородки, вместо стен - шкафы с щелями; свет скользит по металлу (которого тут, конечно же, много) и ложится на бетон эффектными тенями. Столовая - настоящий бункер, кухонный стол - дзот, но главное поле ристалищ - кровать, вознесенная на помост. Внизу подсветка, а вокруг опять-таки бетон. Что наша жизнь - борьба или игра?

Наконец, в прошлом году "Меганом" начал строить большой дом в Молочном переулке. Первые попытки "выйти в город" мастерская делала еще в 1994 году, сочиняя вместе с Александром Лариным дом для журнала "Магистериум". Нарисовали что-то вроде нувелевского Фонда Картье, но Ларин их поправил, сказав, что "тут надо из кирпича". С тех пор они научились многому.

- Мы умеем работать с человеком, - говорит Григорян. - А девелопер - он же тоже частный человек. Его можно уговорить - и надо это делать. Некоторые наши сокурсники, что работают в "Моспроекте" и на рынке не "плавали", могут сказать такую фразу: "Клиент захотел". У нас это рассматривается как поражение. Заказчик не может ничего хотеть. Хочет архитектор. Просто чаяния должны совпадать. А если нет - расторгать договор, не задумываясь.

Главное в этом доме - парадоксальное сочетание минималистского языка и классической формы. Фасад изгибается дугой, все равно как дом Ленсовета на Карповке или фоминский наркомат в Киеве (можно, конечно, вспомнить и Воронихина с Кваренги). При этом он довольно простой ("равнодушный", по словам автора), почти панельный, но в естественном камне. То есть дорогой, как минимализму и полагается. Получился дом и не классический, и не современный - абстрактный. А фасад, как поэтично выражается Григорян, "в виде дождя". Дело в том, что вместо окон там французские балконы, то есть стекло от пола до потолка, но геометрия вся немного неэвклидова.

- Переход на большие объемы меняет все, - говорит Григорян, - это абсолютно разные квалификации. Но можно сделать большой дом гораздо более простым, чем маленькую квартиру. Вот Скарпа: это же космос - хотя и мало построил. (А крен его в декоративность - это правильный крен: там такое переживание грандиозное в каждом квадратике!) Можно над квартирой два года работать, а можно ТЭО комплекса выстрелить за неделю. На Западе бог - в деталях. Там целая философия придумывания. У нас же применяются готовые решения: бетонный дом, утеплитель на него и некую облицовку: хочешь - поштукатурил, хочешь - камнем прикрыл. Детали никого не интересуют.

Но это не случай "Меганома". И следующая возможность в этом убедиться - его участие в реконструкции типографии "Утро России", построенной Федором Шехтелем (руководитель авторского коллектива - Алексей Куренной). Наблюдательный москвич уже мог заметить, что на фронтоне восстановлен ее логотип (на компьютере выправляли старое фото, сделанное в ракурсе, и сами рисовали буковки), сейчас во дворе строится панорамный лифт - и все это в недалеком будущем станет культурным центром. Но об этом мы расскажем отдельно.

@@@
Мыс на Воздвиженке мис в Снегирях
Нам строить и жить помогают
Настоящую дружбу народов Клара Новикова узнала на рынке
От "дела Бейлиса" до "дела ЮКОСа"
От распределения - к накоплению
Последний романтик
Президентство короля Лира

Реперные точки Бориса Грызлова

@@

Размышление об игорных заведениях типа шапито и их роли в депрессивных регионах

2006-09-21



Что наша жизнь? Игра! Так считают отдельные несознательные граждане. То ли им везет, как сусликам. То ли они легкомысленны и беспечны. Но их время кончается. Скоро, очень скоро удовлетворять свою нездоровую страсть игроки смогут только в четырех-пяти центрах, разбросанных по всей территории нашей все еще необъятной родины.

Так говорит спикер Грызлов! А он знает, что говорит. По крайней мере хочется в это верить.

Где именно расположатся наши Лас-Вегасы – пока неизвестно. Но где бы ни расположились – тем регионам будет счастье. Так что помещать их надо в самые депрессивные регионы. Ведь это гораздо легче, чем сельское хозяйство развивать. Или там промышленность поднимать...

@@@
Реперные точки Бориса Грызлова
Россия и русские
СПС дошел до политической анорексии
Свобода для человека или человек для свободы?
Символы и штампы аскетов
Старая Россия смыкается с новой
Табор уходит в наркобизнес

Умирить, а не усмирить

@@

Отечественная политика срочно нуждается в идеологическом оснащении

1999-09-22 / Сергей Казеннов,Владимир Кумачев Сергей Казеннов - заведующий сектором геостратегических проблем ИМЭМО РАН. Владимир Кумачев - вице-президент Института национальной безопасности и стратегических исследований.



ЕЩЕ СОВСЕМ недавно одной из главных задач российских реформ была "деидеологизация". Считалось, что пустоту, образовавшуюся в сознании людей, заполнит - и прочно сцементирует их менталитет - пребывавший до этого в загоне "рынок" с соответствующими ему либеральными ценностями. Однако, во-первых, этого не получилось или получилось в извращенном, чисто "расейском" виде. Либеральные же ценности в нынешнюю эпоху "великого перелома" у нас явно не востребованы. И сегодня вместо идеологии "развитого социализма" в умах и душах граждан России существует конгломерат идей и идеек, подчас весьма одиозных, идеологическая каша. А во-вторых, оказалось, что одного "рынка", без соответствующих ограничителей, противовесов и сдержек, недостаточно. А ничего другого нам за прошедшее десятилетие так и не было предложено ни политиками, ни обслуживавшими их политологами.

Мы потеряли, разрушили одну государственную идеологию и не обрели другой. А в отсутствие общенациональной идеологии возникают самые серьезные проблемы не только и не столько с победой на предстоящих выборах (дальше которых многие из политиков, к сожалению, предпочитают не заглядывать), но и с обеспечением безопасности и целостности страны, продвижением и отстаиванием ее интересов на международной арене и т.д. И это чувствует на себе каждый россиянин, потому что в существовании и элементарном выживании нации и индивидуума категория "страна-государство" именно в России играет особую роль.

Без "правильной" идеологии, совместимой с психологией, историческим опытом, глубинными чаяниями и устремлениями людей, у нас не может быть налажена и крепкая экономика, основанная на тесном взаимодействии в обществе. В России всегда "сначала было слово", а "дело без веры - мертво". В ином случае не может быть полностью востребован и использован тот огромный человеческий потенциал, без вовлечения которого в общественную жизнь наша страна не имеет перспектив в будущем.

Считалось, что идеология, не сводимая к экономическим приемам, будет вырабатываться в ходе самих реформ. Однако этого не произошло, а время, отведенное России на создание "работающей" объединительной идеологии, в том числе в ее прикладном значении, стремительно уходит. Да и кто, собственно, этим серьезно занимался "наверху"? Многим и вовне, и внутри России, в том числе в элитах, состояние "деидеологизированности" представлялось весьма привлекательным для реализации их интересов и поддержания необходимой управляемости общества на определенном этапе.

Сегодня и Запад, и Восток, и мировой Юг обладают идеологическими построениями, обеспечивающими их развитие, самоидентификацию, даже само выживание. При этом, заметим, во всей идеологической конструкции экономическая составляющая в силу тех или иных причин отнюдь не занимает господствующего положения, хотя и является ее важнейшим элементом. Собственно, Россия сейчас - единственное идеологическое "белое пятно" на карте мира. Поэтому она представляет собой объект все более жесткой экспансии извне (отнюдь не только в сфере идеологии), и по той же причине она столь подвержена саморазложению и распаду, в том числе как геополитическая целостность. То, что сегодня к России пристают все мыслимые и немыслимые "болячки", - верный признак потери ею и ее гражданами национально-государственного и социального иммунитета. Всего-то и осталось - способность к многодневным "всенародным гуляниям", повальное воровство (для каждого на своем уровне), цинизм, озлобленность и апатия, "антисистемное" поведение.

Из подобной ситуации каждый пытается выбраться в силу своих собственных способностей, возможностей и "понятий" (вот бы тут и вспомнить Бердяева: в России не может быть индивидуального спасения, спасемся мы только все вместе). На "групповом" уровне это проявляется в региональном, национальном, клановом сепаратизме, корпоративном эгоизме. В подобном "разобранном" состоянии система будет работать лишь до определенного момента, а потом в одночасье рухнет.

Главное, нет веры в ответственность, порядочность, осмысленность поведения властей и элит, как в Центре, так и на местах. То, что единственным критерием оценки, вообще единственным условием, дающим чему-либо право на существование, является экономический успех, причем не важно, какими средствами достигнутый, деморализует людей, толкает их на неразумные, противоправные действия. Вы любой ценой - и мы любой ценой. В этом отношении Северный Кавказ - лишь крайнее, "брутальное" проявление данной проблемы, помноженной на региональные особенности и на внешнюю "подпитку", а потому принимающей особо уродливые, ожесточенные формы. А в силу неприемлемости нынешних псевдорыночных реформ для значительной части граждан России, неспособных по большому счету к ним адаптироваться ни в краткосрочном, ни в долговременном плане (исключение составляют жители некоторых относительно благополучных пока столичных центров), - это общенациональная проблема. Рост влияния "военизированного", политизированного ислама и тех сил, которые им прикрываются и за ним стоят, рост регионального и национального сепаратизма - это во многом попытка найти свою нишу, не только экономическую, но и идеологическую, своего рода "состояние покоя" в море российской нестабильности. С идеологией тесно связан и вопрос о национально-государственных интересах России. Если сегодня их определяет не "социалистический интернационализм", то что? И за каких и чьих "бога, царя и отечество" сегодня бьются и гибнут российские ребята в горячих точках?

Разумеется, дело не только в идеологии. Не кормите нас идеологией, дайте нам технологию, говаривал, помнится, один из арабских "друзей СССР". Но в нынешней ситуации, когда с технологией, экономикой, военной сферой, правовым сознанием в России, увы, серьезнейшие трудности, именно на идеологию ложится особая нагрузка, особая ответственность за выживание государства, нации, индивидуума. Без идеологии, точнее, без идеологического вектора, целеполагания (а это сегодня, к сожалению, проблема многих, даже ведущих, партий, блоков и движений, идущих на выборы) еще можно попытаться выиграть очередные выборы (и в Думу, и даже президентские), если рационально использовать соответствующие организационные структуры, избирательные и пропагандистские технологии. Но вот идти дальше, преодолевать различные проявления системного кризиса, тем более переходить к стабильному развитию страны, восстанавливать ее духовный, социально-политический, экономический иммунитет, ее роль на международной арене - невозможно.

И не следует утешать себя и других тем, что в России сегодня в условиях демократического развития имеет место конкуренция идеологий, в результате которой и выявится идеология-победитель. На первый взгляд, действительно, "пусть расцветают сто цветов". Однако, во-первых, эта стадия недопустимо затянулась, а во-вторых, Россию и россиян пока заставляют выбирать из идеологических крайностей. Сегодня у нас конкуренция идеологий - это как раз конкуренция в первую очередь достаточно оформленных, по-своему цельных и оттого привлекательных идеологических крайностей, левых и правых. Причем ни те, ни другие в нынешних российских реалиях не работают, точнее, не работают на созидание (на разрушение - сколько угодно). Хотя, подчеркнем, в определенных обстоятельствах, в том числе политически экстремальных, эти крайности даже могут оказаться победителями, пусть и ненадолго.

В центре же российского политического и идеологического спектра пока наблюдается провал, зияющая дыра. Между тем общенациональная идеология в России, если последняя претендует на "светлое будущее", может быть только идеологией "из центра". Это вовсе не значит, что ее носителем окажется только одна конкретная партия, движение, блок. Идеологический центризм способен иметь свои оттенки, "уклоны", вбирать в себя позитив слева и справа. Но это должен быть именно центризм как идеология (а не равноудаленность от крайностей и тем более не флюгерность), способная получить критическую массу поддержки избирателей в различных общественных слоях, в разных регионах, в центре и на окраинах. Российский центризм должен учитывать как "общие места" мирового опыта, так и особенности нашего развития, менталитета, предыдущего хода истории. Прежде всего он должен иметь социальную, "государственническую" составляющую. Закон и порядок - необходимые условия эффективных реформ, и альтернатива здесь - анархия или тоталитарная власть под любым флагом. При этом подчеркнем, что расплодившиеся сверх всякой меры и жирующие чиновники - враги не только общества, экономики, но и враги эффективной государственной власти. Важная составляющая центризма - опора на мораль и нравственность, на "консервативные" ценности. Без морали, без "бога и парткома" Россия неизбежно пойдет вразнос. При этом необходим синтез индивидуальных и коллективных интересов. Центризм - это отнюдь не подавление, а поощрение инициативы и предприимчивости, выработка рационального экономического поведения с соответствующими экономическими стимулами и проведением соответствующей хозяйственной политики, обеспечением оптимального функционирования рыночного механизма.

@@@
Умирить, а не усмирить
Чему наследует современная Россия?
Что наша жизнь – дыра!