"Сейчас мы создаем технологическую культуру"

@@

Министр науки и технологий РФ, академик Михаил Кирпичников уверен, что "труба" никогда не станет главной надеждой страны

2000-02-08 / Андрей Ваганов



Министр науки и технологий РФ Михаил Кирпичников.

Фото Артема Житенева (НГ-фото)

- Михаил Петрович, 8 февраля впервые отмечается как День российской науки. Почему именно этот день, и какой вообще смысл заложен в эту праздничную дату?

- Дата эта выбрана потому, что 8 февраля 1724 года Петр I издал указ об учреждении Российской академии наук. Я считаю, что российское научное сообщество заслужило того, чтобы иметь свой корпоративный праздник.

Памятные даты не просто существуют сами по себе. Они нужны. И это хороший повод к самоосознанию, саморефлексии научного сообщества.

- Мы с вами последний раз встречались почти полгода назад. За это время много чего произошло в стране. На ваш взгляд, какие события были наиболее значимы для научно-технической сферы?

- Наметилась, а точнее, уже оформляется некая стабилизация экономики. Это необходимое условие того, чтобы вообще происходило что-то положительное в стране, в том числе и в научно-технической сфере.

Впервые в 1999 году в отношении науки были полностью исполнены бюджетные обязательства. Это действительно показатель того, что в экономике происходит стабилизация. Другой вопрос: на каком уровне происходит эта стабилизация?

Хотел бы пояснить свою мысль. Стабилизация - это исходная позиция, чтобы начать осмысленное движение вперед. Наука впервые получила столько бюджетных средств, сколько ей было обещано. Сегодня нет острой проблемы взаимозачетов. Оплата труда в научной сфере в конце прошлого года впервые за все годы реформ превысила среднюю зарплату в целом по отраслям экономики в стране. Конечно, гордиться здесь особенно нечем. Скорее нужно говорить не о высокой зарплате ученых, а о низкой зарплате других категорий работников, прежде всего в бюджетной сфере.

За эти полгода сделано очень много по формированию венчурного (рискового) инвестирования научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ. До недавнего времени даже понятия такого - венчурное инвестирование - в стране не было.

- Каково основное содержание этих документов, в чем их суть? Почему раньше нельзя этого было сделать?

- У нас просто не было нормативной базы для организации венчурных фондов. Представленные документы предусматривают не только льготы для таких фондов, но, самое главное, государственное участие в формировании системы венчурных фондов, то есть конкретный взнос государства в материнский венчурный фонд, величина которого составит 100 млн. рублей. Главной задачей этого материнского фонда, как я его называю, является не столько вложение в конкретные проекты, сколько поддержка создания системы венчурного инвестирования в России.

Это сигнал для других инвесторов. И этот сигнал сегодня услышан. Уже существуют договоренности об участии в системе венчурного инвестирования Европейского банка реконструкции и развития, Европейской ассоциации венчурного инвестирования и других.

Механизм венчурного инвестирования построен на одном простом принципе: инвестор не только вкладывает деньги, но и участвует в управлении тем проектом или предприятием, которое он финансирует. Для каждого бизнесмена это лучшая гарантия. Вот в чем принципиальное отличие венчурного инвестирования от обычного кредитования. В документах, о которых я упоминал, подробно расписаны все этапы и действия по созданию этого материнского венчурного фонда. Плюс предложена концепция венчурного инвестирования - документ на 15 страницах, в котором изложена вся идеология этого подхода.

- Еще в мае прошлого года была образована правительственная Комиссия по научно-инновационной политике. Но первое ее заседание прошло только 25 декабря 1999 г. Известно, что комиссию возглавил Владимир Путин. Какие вопросы рассматривались?

- Одним из вопросов как раз и стало рассмотрение предложенной системы венчурного инвестирования. Надо сказать, вокруг предлагаемого нами подхода была очень жесткая и серьезная борьба: ведь ясно, что система венчурного финансирования означает полное отстранение чиновников от участия в распределении денежных потоков. Было и противодействие: а чем, мол, вам не подходят другие фонды, которые уже успешно работают? А тем и не подходят, что основная функция этих фондов - делить и распределять государственные деньги, а не управлять самим объектом финансирования. Что, хочу особо подчеркнуть, вовсе не дискредитирует действующую систему внебюджетных фондов. У них своя ниша.

Система венчурного финансирования за последние несколько лет просто преобразила, например, экономику Финляндии. Там рисковое финансирование очень развито. Страна переживает благодаря этому экономический бум. Я не питаю подобных иллюзий относительно России. Я считаю, что венчурное инвестирование - это seed money, как говорят англичане, "семенные деньги". Положительный зарубежный опыт венчурного финансирования находит отклик и у нас. Не случайно эту инициативу уже поддержали шесть руководителей субъектов Федерации, заявившие, что они готовы со своими "региональными" деньгами создавать венчурные фонды в Татарстане, Санкт-Петербурге, Саратовской, Новгородской, Свердловской и Пермской областях.

О других событиях года. Создана развитая телекоммуникационная сеть для науки и высшей школы, которая охватывает сегодня 45 регионов страны и около миллиона пользователей. В минувшем году мы обнародовали планы создания на базе существующих инновационно-технологических центров (ИТЦ) трех инновационно-промышленных комплексов (ИПК). Сегодня они созданы в Зеленограде, Санкт-Петербурге (на базе объединения "Светлана") и при Московском государственном университете имени М.В. Ломоносова. Обороты этих структур увеличились на порядок.

Открыто несколько новых ИТЦ в Москве, Екатеринбурге и Казани.

Принципиально важное новшество последнего времени - решения правительства об усилении поддержки оборонной науки.

- А каковы параметры федерального бюджета на науку на 2000 год? По каким статьям идет финансирование?

- Еще на стадии первичной подготовки бюджета в правительстве мы начинали с очень плохих позиций. Коэффициент увеличения финансирования науки 2000 года по отношению к 1999-му составлял чуть больше 1,2. До внесения бюджета в Госдуму коэффициент удалось поднять до 1,3. Затем с ним хорошо поработали в Думе. В результате итоговый коэффициент составляет теперь около 1,4. При этом объем финансирования фундаментальной науки составит более 40% от бюджета финансирования всей науки.

В абсолютных цифрах бюджет науки на 2000 год составляет 15,9 миллиарда рублей.

- Критики правительства, в той же Госдуме например, постоянно приводят один и тот же аргумент, с которым действительно сложно спорить: исполнительная власть уже хронически не выполняет требований Закона "О науке" о четырехпроцентном финансировании от расходной части бюджета научной сферы. Не честнее ли было бы прямо признать, что в обозримой перспективе правительство не может выполнить это требование закона и внести законодательное предложение о поправке к данной статье закона?

- Честнее. Но вряд ли это принесло бы пользу делу. Жизнь, конечно, меняется быстрее, чем все законы. Когда закладывалось четырехпроцентное финансирование науки, традиционно один процент от бюджета на науку шел у нас на космические исследования. Сейчас космос в бюджете прописан отдельной строкой, поэтому будем говорить о трех процентах.

Сегодня мы наблюдаем парадоксальную ситуацию: бюджетное финансирование науки в последние два года продолжало постоянно уменьшаться, а внутренние затраты на науку, которые включают как бюджетное финансирование, так и внебюджетные источники, сохранялись неизменными. Это говорит о том, что наука учится работать в условиях рынка и сегодня она зарабатывает сама приблизительно столько, сколько получает из бюджета.

Конечно, цифры бюджета безумно малы, тут нет вопросов. Даже три процента, я думаю, это не тот показатель, который мог бы удовлетворить науку. Удастся ли в ближайшем будущем достигнуть этого уровня? Не знаю. Нужно ли убирать эти конкретные цифры из текста Закона "О науке"? Не уверен. Если бы я сейчас был в положении человека, которому нужно выбирать, вводить или не вводить этот показатель, и, видя, что происходит вокруг этой цифры, я бы скорее из прагматических соображений склонился к тому, что в законе он не нужен просто потому, что он, кроме постоянных разочарований, не приводил бы ни к чему. Но если отказаться от этой цифры, то исчезнет ориентир, заставляющий распределять бюджетные средства с учетом интересов отечественной науки. Да и с финансовыми ведомствами говорить нам будет значительно труднее.

- Миннауки за последнее время явно изменило свою политику с научно-технической на научно-инновационную. А инновации - это научно-технический результат в товарной форме. Вопрос только в том, что сегодня, кажется, так и не возникло платежеспособного спроса на этот товар. У вас нет ощущения, что все ваши усилия уходят в песок? "Труба" как была, так и остается главной надеждой и опорой России?

- В СССР была великолепная наука, многое осталось и сейчас. А вот промышленность, за исключением некоторых отраслей ВПК, всегда была низкотехнологичная. Мы были способны произвести уникальные изделия, но настоящей культуры создания технологий у нас не было.

Так мы и жили в закрытой экономике двух стандартов. В оборонке действительно высокие, но очень дорогие технологии, а для остальных как получится. Все равно купят. Только сейчас технологическая культура медленно, трудно, но создается.

Уходит ли все в песок? В других странах есть аналогичная нашей система инновационно-технологических центров. Например, в Израиле существует так называемая система теплиц. На 6-миллионную страну приходится 30 таких технологических "теплиц". И каждая из них по масштабам превосходит любой наш ИТЦ. Во всей России сейчас 36 ИТЦ. Для такой страны, как наша, это, безусловно, мало. Но уже сегодня очевидно понимание некоторыми губернаторами того факта, что только развитие инновационных процессов определит будущее их регионов и страны в целом. Бюджетные вложения в инфраструктуру малого и среднего бизнеса окупаются только через налоги, взятые с этих же ИТЦ максимум за два года.

@@@
"Сейчас мы создаем технологическую культуру"
Американские спонсоры пришли в "Открытую Россию"
Аренда как экономический императив
Будет новая почта
Будущее России
В России народился думающий народ
Вкус оленины помнят только старожилы

Гонки на машинах мышления

@@

Научная рациональность между Сциллой постмодернизма и Харибдой мифологии и мистики

2002-10-23 / Вадим Розин Состояние современной науки, более широко - рациональных форм мышления, оценивается по-разному. Одна точка зрения такова: для современного научного мышления характерен глубокий кризис: например, нормально ли, что сегодня мы не в состоянии отличить научное мышление от мифов, мистики или эзотерических штудий? Другая точка зрения: только в конце ХХ столетия научное мышление наконец-то обрело свою подлинную форму, позволяя каждой мыслящей личности свободно выражать себя. Вот два вполне прозаических примера.

Вадим Маркович Розин - профессор, доктор философских наук, сотрудник Института философии РАН, автор ряда исследований и монографий по истории науки, методологии, психологии.



Полемика важнее проблемы

В этом году меня попросили написать вступление для сборника, в котором собраны доклады философов и ученых МГУ имени М.В. Ломоносова и Ульяновского государственного технического университета, обсуждавших на своем семинаре в течение двух лет (2001-2002 гг.) особенности современной философии и ее методологические основания. Прочел. Все доклады сами по себе достаточно интересны, конечно, есть и слабые, но два-три очень сильные. Поражает другое, каждый философ или ученый обсуждаемые темы видит и понимает по-своему. В результате все выговорились, а ответа на вопрос, что же такое современная философия и ее методологические основания, - нет. Правда, постмодернисты сказали бы, что получено столько ответов, сколько на этом семинаре присутствовало участников. Но ведь ответы разные, нередко взаимоисключающие!

Приспело и осознание подобного состояния дел. Например, в недавно вышедшей прекрасной книге Александра Сосланда читаем: "Создание новых методов, как ясно всем, зачастую никак не связано с действительными потребностями терапевтической практики, с интересами пациента… Психотерапевтический метод создается как реализация желаний его автора очертить собственное идеологическое пространство, сформировать дискурсы, где была бы осуществлена запись его предпочтений, опыта и склонностей… Школы в психотерапии создаются как полемические плацдармы... мы исходим из вполне очевидного соображения, что в конечном итоге все - полемика и политика" (Сосланд А. Фундаментальная структура психотерапевтического метода, или Как создать свою школу в психотерапии. - М., 1999, с. 12-13, 35, 361).

Теперь второй пример, не менее любопытный. Года три назад мне как члену диссертационного совета Института философии РАН принесли на отзыв уже защищенную в Санкт-Петербурге докторскую диссертацию А.Ф. Косарева, посвященную философии мифа. Ее послали на перезащиту в наш институт, поскольку, по мнению членов ВАК, Косарев все ставит с ног на голову. Он доказывает, что хотя наука вышла из мифологии, но на самом деле она никогда с ней не порывала и сегодня черпает в мифологии силы для своего возрождения. "Во всесилие науки, - пишет Косарев, - перестает верить даже сама наука... Наука не только подпитывается мифологическими идеями, но, как только дело доходит до широких теоретических обобщений, а тем более до построения научных картин мира, она приобретает ярко выраженный мифологический характер... Своими корнями наука уходит в мифологию, из которой когда-то выросла и живительными соками которой продолжает питаться, несмотря на отгораживающую ее от мифологии колючую проволоку интеллекта. Однако ограда эта расположена на поверхности сознания, корни же уходят под землю, в мир бессознательного" (А.Косарев. "Философия мифа". - М., 2000, стр. 8, 195, 282).

Мне стоило больших трудов убедить членов своего совета, что Косарев имеет не меньшее право считаться настоящим философом, чем, скажем, религиозные русские философы начала века (В.Соловьев, Н.Бердяев, С.Булгаков и другие). В то же время действительно странно, если корни и почва науки - бессознательное и мифология. Кстати, другие исследователи утверждают, что корни науки в эзотеризме (магии, алхимии, астрологии). Появились работы о влиянии эзотерических идей на творчество Парацельса, Ф.Бэкона, Кеплера, Коперника, Ньютона, Дж. Ди.

Рассуждающая личность

Чтобы со всем этим разобраться, обратимся к современным исследованиям становления и формирования научного мышления.

Традиционное понимание науки опирается на следующую известную гносеологическую схему: существует мир, а человек его познает, получая о мире знание. Когда Платон говорит, что подлинное знание может быть только о мире идей, а Аристотель - что нет знания о том, что не существует, они устанавливают именно этот взгляд на природу вещей, который Гуссерль, однако, считал "первородным грехом" традиционной философии и назвал "натуралистической позицией". Подобное понимание познания обосновывается и в антропологическом отношении. Например, в работе Аристотеля "О душе" мышление - как раз та способность человека, которая обслуживает философское и научное познание; у Канта возможность познания обеспечивает трансцендентальный субъект.

До античной культуры знания создавались не в рассуждениях и обязательно проверялись в практике хозяйственной и социальной жизни. Соответственно источником общих мифологических или религиозных представлений считался не человек, а духи или боги. Они и сообщали эти представления избранным людям (шаманам или жрецам).

Отметим также, что познание практически не осознавалось (было "нерефлексированным"). При этом знания наряду с другими "институциями" (картиной мира, властью, хозяйством, воспитанием, обществом) задавали и обеспечивали организацию общественной жизни, и в этом отношении знанию можно приписать характеристику "прагматической адекватности" действительности. Назовем такую действительность "социальной реальностью".

Рассуждения появляются только в античной культуре, и этому помимо прочего способствовали два важных обстоятельства. Первое - формирование того, что условно можно назвать "античной личностью", второе - социального устройства, допускающего наряду с общественным также и личные убеждения. Назовем такую действительность "персональной реальностью".

Именно рассуждение позволяло приводить в движение представления другой личности, направляя их в сторону рассуждающего.

Но рассуждать можно было по-разному (различно понимать исходные и общие члены рассуждения, по-разному их связывать между собой), к тому же каждый "тянул одеяло на себя", то есть старался сдвинуть представления других членов общества в направлении собственного видения действительности. В результате вместо согласованного видения и поведения - множество разных представлений о действительности, а также парадоксы.

Из истории античной философии мы знаем, что возникшее затруднение, грозившее парализовать всю общественную жизнедеятельность греческого полиса, удалось преодолеть, согласившись с рядом идей, высказанных Сократом, Платоном и Аристотелем. Эти мыслители предложили, во-первых, подчинить рассуждения законам (правилам), которые бы сделали невозможными противоречия и другие затруднения в мысли (например, рассуждения по кругу, перенос знаний из одних областей в другие и пр.), во-вторых, установить с помощью этих же правил контроль за процедурой построения мысли.

Создание правил мышления, категорий и понятий, позволяющих рассуждать без противоречий и других затруднений, получать знания, которые можно было согласовывать с обычными знаниями, обеспечивая тем самым социальный контроль, а также понимать и принимать все предложенные построения (правила, категории и понятия), венчает длительную работу по созданию рационального мышления. С одной стороны, конечно, мыслит личность, выражая себя в форме и с помощью рассуждений (размышлений). С другой - мышление, безусловно, представляет собой общественный феномен, поскольку основывается на законах социальной коммуникации, включая в себя стабильную систему правил, категорий и понятий.

По отношению к обычному непроясненному миру реальность, заданная в мышлении (научном знании) с помощью категорий, выступала как подлинный, ясный мир, выявленный в познании (науке) с помощью мышления. Вот здесь и началась история множественного истолкования действительности: каждый крупный философ, реализуя себя как личность и одновременно выполняя свое профессиональное назначение (нормировать и организовывать мышление) порождал индивидуальную персональную реальность, которую он воспринимал в качестве реальности как таковой, то есть социальной реальности.

Машины мышления

Осознание того, что мышление распалось на отдельные сферы и области, на взаимоисключающие способы истолкования действительности, как бы последние ни называть - логиками или типами рациональности, произошло, конечно, не в конце ХХ века. Еще в начале Средних веков Татиан спрашивал: "Кроме того, как почитать тех, у кого величайшее разногласие во мнениях?" В новое время сходную ситуацию Юм и Кант обсуждают как давно текущий скандал. Философы, писал Юм, "считают позором для всей науки то, что философия до сих пор еще не установила непререкаемых основ нравственности, мышления и критицизма и без конца толкует об истине и лжи, пороке и добродетели, красоте и безобразии, не будучи в состоянии указать источник данных различений".

Кант, очевидно, полностью согласен с Юмом, поскольку в "Критике чистого разума" пишет, что неоспоримые и неизбежные при догматическом методе противоречия разума с самим собой давно уже лишили авторитета всю существовавшую до сих пор метафизику; с какой стати, спрашивает он, разум, высшее судилище для всех споров, вынужден вступать в спор с самим собой? С той стати, ответили постмодернисты в ХХ веке, что мышление - это не всеобщий разум, это не демиург, творящий и одновременно отображающий мир, а языковые игры, локальные дискурсы, где каждый играющий, как суверенная личность, назначает и придумывает собственные правила.

Анализ показывает, что смена типов культуры обусловливает не только смену машин мышления, но и формирование ситуаций становления мышления. Например, в Средние века задачи мышления кардинально изменились. Главным теперь становится не познание областей бытия и упорядочение рассуждений, что было характерно для античности, а критика на основе христианских представлений античных способов объяснения и понимания мира и человека, а также уяснение и объяснение новой реальности, зафиксированной в текстах Священного Писания.

Переход к Средним векам знаменует собой также переструктурирование коммуникаций и самостоятельного поведения: человек ориентируется теперь не только и не столько на себя, но не меньше - на другого человека, бескорыстную помощь (любовь к ближнему), а также на целое (общину, государство, Град Божий). Этическая нагруженность (например, та же идея христианской любви) и двуосмысленность средневековой мысли, как показывает Светлана Неретина, обеспечивают этот новый тип коммуникации и личности. Аналогично и в последующих культурах: меняются личность, коммуникация, мышление.

Действительно, в новое время потребовалась естественнонаучная и инженерная мысль, чтобы передать власть новоевропейской личности, основывающей свои действия и жизнь на вере в законы первой природы. Потребовалась гуманитарная мысль, чтобы дать слово личности по Бахтину ("Рядом с самосознанием героя, вобравшим в себя весь предметный мир, в той же плоскости может быть лишь другое сознание": М.Бахтин. Проблемы поэтики Достоевского. - М., 1972, с. 83). Необходима была социально-психологическая мысль, чтобы создать условия для личности и коммуникации по Шебутани, основанных на идее согласованного поведения и экспектациях (когда все основные структуры личности - "Я-Образы", ценности, мотивация и прочее - формируются в ответ на требования и ожидания Других). Наконец, потребовались постмодернистская мысль и деконструкция, чтобы возвести вокруг личности стену до небес, а также блокировать претензии других на власть.

Сегодня формируются новая коммуникация и личность: помимо задач приведения другого к себе и самовыражения все более настоятельны требования приведения себя к другому (встречи-события), а также ориентация самостоятельного поведения человека на других, сохранение природы, культурного разнообразия, безопасное развитие человечества. Существенно меняется структура мысли, когда формулируются и начинают осуществляться новые "социальные проекты".

Одним из первых социальных проектов можно считать задачу Аристотеля и его школы: нормировать рассуждения и доказательства и затем заново, опираясь на построенные нормы, получить знания об отдельных областях бытия (решение этой задачи вылилось в построение первых наук). Второй проект - перестройка античного органона и мировоззрения на основе текстов Священного Писания. Третий, относящийся к ХVI-XVII вв., не менее грандиозный - овладение силами природы, создание новых наук о природе и новой практики (инженерной). Четвертый, складывающийся уже в настоящее время, - перевод цивилизации на путь контролируемого и безопасного развития. Сакраментальный вопрос - удастся ли этот проект реализовать без прохождения "точки Конца Света"?

Распад существующей культуры или становление новой создают широкое поля для становления мышления. Как правило, в этот период необходима критика традиционных способов мышления и представлений и формирование новых подходов. Например, современные исследования все больше подводят нас к пониманию, что картина, в которой человек и мир разделены, неверна. Сегодня мир - это созданные нами технологии, сети, города, искусственная среда, которые, в свою очередь, создают нас самих. Говоря о работе человека над собой, я имею в виду одновременно и работу, направленную на изменение нашей деятельности и жизни, что невозможно без изменения культуры и социума как таковых.

Другая современная ситуация, требующая критической рефлексии, - неразличение персональной и социальной реальности. Гипертрофированное и эгоцентрическое развитие современной личности и понимание реальности как существующей безотносительно к культуре, деятельности и познанию, обусловливают толкование персональной реальности в качестве социальной. Дальше, поскольку персональных реальностей столько, сколько мыслящих личностей, социальную реальность приходится редуцировать к языковым играм и локальным (персональным) дискурсам.

Признаки рациональности

Подведем итог. Рациональное (научное) мышление как момент жизни культуры и личности может быть охарактеризовано следующим образом:

- это одновременно способ познания действительности, обеспечивающий становление и функционирование культуры (здесь создаются общезначимые знания, схемы, теории), и необходимое условие реализации личности, разрешающей в коммуникации несовпадение общепринятых и собственных представлений о мире и о себе;

- мышление - такой способ приведения в движение (смены, изменения) представлений о действительности, который помимо знаний о действительности и реализации личности выступает условием согласованного социального поведения. Вырожденный случай - распадение этого единства на три сферы: мышление в чисто утилитарной функции (например, прикладные и технические науки), мышление как чистая реализация личности и мышление как коммуникация;

- мыслительная активность становится мышлением только в том случае, если эта активность нормирована (мышление как "логика", как "типы рациональности"), задавая самостоятельную реальность (второй, идеальный и конструктивный, мир относительно обычного). Именно эта реальность является тем миром, в котором реализуется мыслящая личность и разворачивается жизнь культуры начиная с античности. Нормирование мышления обеспечивает возможность, с одной стороны, строить знания без противоречий и других затруднений, с другой - получать знания, которым можно приписать свойство прагматической адекватности;

- необходимым условием реализации самого мышления является приписывание действительности определенного строения. Так рождаются картины мира и представления личности о себе (антропологические представления). В рамках этих картин и представлений осуществляется познание действительности и самопознание. Особенностью традиционного понимания действительности является неразличение трех указанных функций мышления (в отношении социальной и персональной реальности, а также коммуникации) и примат его социальной роли. Постмодернистская идеология, напротив, настаивает на приоритете личности и персональной реальности;

- в ситуациях становления новой культуры или решения социальных задач, а также в ситуациях становления и кризиса личности мышление - это новый опыт жизни, хозяйственный, религиозный, эзотерический; в ситуациях функционирования культуры и личности мышление работает как машина;

- кризис современной жизни (глобальные проблемы, гипертрофированное развитие личности, обособление отдельных сторон самого мышления и прочее) обусловливает необходимость современного этапа конституирования научного мышления.

Сюда входит, во-первых, переориентация мышления на решение нового социального проекта - сохранение жизни на Земле, безопасное развитие, поддержание природного, культурного и личностного разнообразия (многообразия) и сотрудничества, способствование становлению новой цивилизации, в рамках которой складываются метакультуры, новая нравственность, новые формы жизни и мышления.

Во-вторых, восстановление равновесия между социальным и личностным планами мышления. В свою очередь, это предполагает ограничение своеволия современного человека, принятие им новых уровней ответственности, более решительный поворот к нуждам общества.

В-третьих, сюда же относится работа по созданию новых норм мышления: не только образцов, правил, категорий, но и методологии. Именно методология ("частная" и с "ограниченной ответственностью") позволяет, с одной стороны, направить и конституировать мысль, с другой - обеспечить ее разнообразие.

Конкуренция разных норм мышления и разных систем мышления не только допустима, но, вероятно, является необходимым условием становления эффективной современной цивилизации. Иное дело картины мира и другие институции, обеспечивающие ее выживание и дальнейшее развитие. Они должны быть согласованными, образуя единый социальный организм. Мышление же - это всего лишь одна из подсистем социума. На личностном уровне оно часто обособляется в самостоятельную идеальную реальность. При таком обособлении, а также в качестве условия реализации отдельной личности, если, правда, не обращать внимания на последствия ее жизни для культуры, идеология постмодернизма сохраняет свое значение.

@@@
Гонки на машинах мышления
Доктор оркестров
Западный бизнес хочет сильного государства в России
Запасайтесь загранпаспортами
Какой я вижу Россию конца XX века?
Компьютерные клубы - притоны для подростков
Кризис на Украине: причины и последствия (4)

Кризис, реформы и демократия

@@

Стратегический курс реформ правилен

2000-10-13 / Евгений Ясин От 4 декабря 1992 года



Сегодня вновь вернулась мода на экономические программы, хотя, казалось, они должны были всем бесповоротно опротиветь за прошедшие три года. В чем дело?

А дело в том, что правительство Ельцина-Гайдара с начала года без всяких программ толкнуло страну в реформы, связанные с мучительными испытаниями. На исходе года ясно, что никаких видимых достижений нет, тогда как углубление кризиса, обострение многочисленных проблем и противоречий налицо. Общество, естественно, испытывает сомнения, правилен ли этот курс, действительно ли неизбежны столь тяжкие испытания. И столь же естественно появление программ, предлагающих иные решения, корректировку реформ, позволяющую снизить их экономическую и социальную цену. Вот они и появились - Гражданского союза, Высшего Экономического Совета, Института экономики и др.

...Да, Россия находится в состоянии острейшего экономического кризиса. Производство падает, цены бешено подскочили. Большинство населения живет все хуже. Вчера люди месяцами не могли получить зарплату, теперь они все больше боятся потерять работу.

Положение отчаянное, и просветов что-то не видно. Естественно, все сильней требования отправить в отставку правительство, которое довело нас до это беды, и принять срочные антикризисные меры. Какие? Давайте подумаем перед тем, как депутаты съезда будут принимать решения.

Тоталитарный режим завел страну в западню, из которой вырваться можно только ценой немалых жертв. И как раз тогда, когда кризис подошел к своей самой тяжелой фазе, когда предстояло решиться на крайне тяжелые меры, этот режим рухнул. Ответственность за проведение этих мер легла на демократическое руководство. Оно должно было отказаться от популизма, к которому прежде прибегало, и принять на себя все недовольство людей, снова вынужденных приносить жертвы. А ведь задержка реформ остановила бы процессы формирования устойчивой экономической и социальной базы демократии, делала еще более сомнительной ее судьбу.

ЧТО СДЕЛАНО

С тех пор в том, что касается экономики, мой пессимизм поубавился. Объясняется это тем, что самые неотложные и в то же время самые болезненные меры, на которые крайне трудно было решиться, уже осуществлены. Президент отказался от популизма, привел в правительство группу молодых экономистов-реформаторов и позволил им опереться на свой авторитет.

Меры эти - либерализация цен, а также переход к жесткой финансово-кредитной политике. Сейчас, особенно зная негативные последствия их осуществления, многие именно эти меры считают ошибкой, ищут им альтернативы. Но все реже вспоминают, в какой конкретной ситуации они были проведены, каковы были иные реальные возможности для быстрых действий в руках правительства. Да никаких, кроме снятия запретов и маневрирования денежными инструментами. И никто не говорит о том, каковы были бы последствия других вариантов.

Так, говорят, что либерализации цен должны были предшествовать приватизация, демонополизация, а также сокращение бюджетного дефицита, как это планировалось в программе "500 дней". Хорошо бы, не стану спорить. Но как это сделать? Приватизация, демонополизация - сложные длительные процессы, сделать их предпосылкой освобождения цен - значит отложить реформы на много лет да еще скоро убедиться, что без свободных цен эти процессы вообще не идут. И все это время пришлось бы жить в условиях жесточайшего товарного дефицита, все более острого. А ведь уже в 1991 г. он перешел все разумные границы.

Говорят, что надо было освобождать цены постепенно, по группам товаров, чтобы сделать процесс более плавным. Но в том-то и дело, что при этом плавности получается много меньше. Когда одни цены свободны, а другие регулируются, возникают многочисленные диспропорции и злоупотребления, дополнительная нагрузка ложится на бюджет. Мы это могли наблюдать, ибо со 2 января не все цены были освобождены, регулирование цен на энергоносители усугубило кризис нефтяной промышленности или дало повод нефтяникам оправдывать падение добычи этой причиной. На разнице твердых и рыночных цен многие смогли нажиться.

Говорят также, что никакой либерализации цен не было. Была их децентрализация, и только. Федеральное правительство передало установление цен местным органам, предприятиям-монополистам. Но ведь децентрализация до уровня предприятий и есть либерализация. Да, процесс кое-где задержался на уровне регионов и городов, которые могут себе позволить платить дотации из своих бюджетов. Но таких все меньше.

Да, монополизм искажает соотношение цен, страдают немонополизированные секторы экономики, отсутствие конкуренции позволяет монополиям гнать цены вверх и усиливает инфляцию. Но, может быть, это повод для энергичной борьбы с монополистической практикой, для содействия развитию конкуренции, а не для того, чтобы сохранять цены в замороженном виде, блокируя практически все рыночные преобразования в экономике. Либерализация цен произошла так, как она только могла произойти у нас, по-советски. Но она произошла и дала импульс совершенно новым экономическим процессам, перевела экономику в новое качество, позволила решительно расстаться с обязательными госзаказами, с фондами, нарядами, а без этого никакие сдвиги в нашем народном хозяйстве были бы невозможны.

Говорят, наконец, что либерализация цен была ошибкой, ибо она должна была стимулировать производство, а на самом деле еще больше подтолкнула его сокращение. Помилуйте, коллеги, да кто это утверждает, что свободные цены прямо сразу будут стимулом роста производства? Совершенно ясно было, что первым делом производители попытаются увеличить доход за счет роста цен и минимизируют усилия в производстве, особенно при разрывах сложившихся связей, нехватке ресурсов. Только в том случае, если ограничение денежной массы и, стало быть, спроса не позволит им сбывать продукцию по любым высоким ценам, когда им не будет хватать денег и притом так, что они могли бы устранить нехватку своими силами, наращивая реализацию продукции, в том числе по более низким ценам, распродавая запасы, сокращая издержки, только тогда, а это довольно узкий диапазон, появится интерес к росту производства. В том-то и болезненность либерализации цен, что она поначалу вызывает усиление спада и трудный процесс установления новых соотношений цен, издержек, спроса и предложения. Но этот процесс так или иначе должен пройти, чтобы заработали рыночные механизмы.

Теперь о переходе и жесткой финансовой и кредитной политике. Это абсолютно необходимое условие не только рыночных реформ, но и вообще всякого ответственного государственного управления, которое не выдерживалось уже целый ряд лет, что и стало одним из важнейших факторов подрыва стимулов производства, дезинтеграции экономики и государства. Решаясь на либерализацию цен, надо было решиться и на крутые меры в этой области, ибо иначе против инфляции не было бы никаких других тормозов, не начались бы и те процессы адаптации к рыночной экономике, импульсом для которых должно было стать освобождение цен.

Правительство Гайдара провело немало других мер, более или менее значительных и удачных. Но если бы оно решило только две ключевые задачи, уже можно выразить ему признательность, что, я уверен, и сделают потомки.

Я далеко не во всем согласен с этими ребятами. Но когда они взялись за эту черную, неблагодарную работу, я не мог не поддержать их, хорошо зная, что вскоре на них обрушатся потоки брани за операцию, конечную необходимость которой порой просто невозможно объяснить людям, от нее страдающим.

Так или иначе, сегодня мы уже живем в принципиально другой экономике, чем год назад. И хотя старая система знавала лучшие времена, чем наше нынешнее состояние, она была неизлечимо больна, и у нас не было надежды, пока она сохранялась. Нынешняя экономика в бедственном положении, в каком-то первоначальном хаосе, но она способна выздороветь.

ЧТО ПОЛУЧИЛОСЬ

Сейчас одни говорят, что реформ никаких не было, другие - что они провалились. Основание одно - углубление кризиса. На самом деле не верно ни то, ни другое, а текущее состояние экономики, увы, не годится в качестве критерия оценки для действий, позитивные последствия которых должны проявиться еще через год-два.

Но, конечно, нужна и здравая, объективная оценка того, что получилось.

Команда Гайдара, можно сказать, действовала по известной схеме, и некоторые ее представители даже заявляли с гордостью: мы ничего не придумываем, мы взяли испытанные в других странах приемы. Вскоре, однако, начались отклонения, система повела себя "нештатно".

Рост цен оказался намного выше ожидаемого, несмотря на резкое сокращение государственных расходов и сжатие денежной массы. Поставленная задача финансовой стабилизации за один квартал оказалась нереальной. Хотя в феврале розничные цены почти удалось стабилизовать, но затем начал действовать эффект сжатой пружины: чем сильней сжатие, тем больше отдача. Возник и стал быстро развиваться до невиданных масштабов кризис неплатежей, показавший, что приведенные в действие инструменты монетарной политики в России вызывают "нестандартную" реакцию. Кризис неплатежей практически парализовал всякие усилия по финансовой стабилизации. Не преодолев его, нельзя было двигаться дальше, а его затягивание с каждым днем усиливало опасность обвального спада производства. Тем не менее на реальные шаги по развязыванию проблемы долго не решались.

Не сработал также сразу введенный с излишней поспешностью налог на добавленную стоимость. Отчасти он был заморожен в неплатежах, отчасти сказывались техническая неподготовленность и очень высокая ставка, поощряющая уклонение от налога. Так или иначе, но с первых месяцев года поступления в бюджет существенно отставали от запланированных, а политика секвестирования, то есть расходования средств только в меру получения доходов, вела к серьезному ущербу для бюджетных отраслей.

Практически ничего не было сделано в антимонопольной политике, а ее инструменты должны были включаться сразу, как только выявились предприятия и отрасли, идущие впереди в гонке цен и подталкивающие инфляцию издержек.

Крупные просчеты были допущены во внешнеэкономической политике: первоначально заданные правила обусловили снижение экспорта и валютных поступлений. Затем правила стали менять, создав, однако, ситуацию неустойчивости и непредсказуемости, абсолютно противопоказанную для торговли и инвестиций.

Государственные предприятия, попавшие в непривычные условия, нуждались в помощи или даже просто в контроле и санации. Но они оказались брошены, по сути, на произвол судьбы, поскольку ни новые министерства, слишком громоздкие и малоуправляемые, ни тени старых, преобразованных в концерны и ассоциации, не могли делать то, что предприятиям действительно было необходимо. Конечно, в принципе лучше, если государство не вмешивается в экономику. Но оно не может снять с себя ответственность за предприятия, которые ему принадлежат. Увы, таких пока большинство.

С лета за развязывание кризиса неплатежей, за отсутствие детально проработанной промышленной политики и эффективных институтов, ее осуществляющих, пришлось платить наращиванием субсидий, целевых кредитов с льготными ставками, другими формами увеличения денежной массы. Это лишь отчасти способствовало сокращению взаимной задолженности, но подтолкнуло рост цен, который в сентябре-октябре достиг отметок, предвещающих угрозу близкой гиперинфляции. Курс рубля буквально обрушился.

Но в то же время в эти месяцы с учетом сезонных факторов появились первые признаки некоторой стабилизации производства, откликнувшегося на прирост количества денег; перехода от общего спада, в течение которого структурные сдвиги происходили спонтанно, чаще всего не там, где нужно, к структурному кризису, в процессе которого в первую очередь будут стабилизироваться наиболее важные перспективные отрасли. Правительство и Центральный банк начали новый виток ужесточения финансово-кредитной политики. Больше внимания стало уделяться работе с регионами.

АЛЬТЕРНАТИВЫ В УЗКОМ КОРИДОРЕ

Вот в такой ситуации, на фоне все еще обостряющегося кризиса, общество начинает терять терпение и доверие уже не только к правительству, но и к президенту. Все громче голоса, настаивающие на губительности и бесперспективности проводимого курса, требующие его корректировки, а то и полной смены. Рано или поздно этого следовало ожидать. С другой стороны заявляют: курс реформ под угрозой. И слышат в ответ: да кто же сейчас против реформ? Только проводить их надо иначе и с другим правительством.

Интересно, как же иначе?

Предупреждаю читателей: не верьте лозунгам, требуйте, чтобы объяснили, как их предлагают воплотить в жизнь, какой ценой, каков механизм.

Например, предлагают немедленно остановить спад, поддержать производство. Отлично, все согласны. Как?

Снова ввести обязательный госзаказ? Но что скажут его исполнители - предприятия? Они, может, и согласятся, но потребуют либо материальные ресурсы по доступным ценам от смежников, которым тоже пришлось бы дать госзаказ; либо денег из бюджета, в котором колоссальная дыра. И притом поставят продукцию, на которую, наверное, не будет спроса. А вероятней всего они уже скажут: не надо нам этого. И выполнять госзаказы не будут, как не выполняли еще в 1989-1990 годах. В ограниченных же масштабах, на условиях контракта, госзаказы и сейчас есть.

Другой способ - дать деньги на материалы, зарплату, инвестиции, пополнить оборотные средства. И это делается, к сожалению. Ибо в подавляющем большинстве случаев субсидии и льготные кредиты используются крайне неэффективно, хотя бюджетный дефицит и денежную массу увеличивают весьма успешно, подогревая инфляцию.

Более тонкий способ - давать деньги тем, кто создает конечный спрос - населению и инвесторам. Здесь тоже возникает вопрос эффективности: индексировать доходы населения или либерализовать их в производственной сфере, а бюджетникам своевременно давать компенсации за рост цен, но без автоматической индексации, усиливающей инфляционные ожидания. Именно последний вариант избрало правительство, тогда как индексацию предлагают его оппоненты. В любом случае такие методы оживления производства усиливают инфляцию, очень легко доводя ее до опасного предела.

Поддержка, несомненно, нужна, но очень избирательная, чтобы с минимумом средств добиться максимального эффекта. А для этого нужны принципиально иные банковские и финансовые институты, нормальный процент по ссудам выше уровня инфляции и, стало быть, по нынешним условиям очень дорогой. А при меньшем проценте кредиты будут распределяться, как раньше трубы и станки, по знакомству или силе голосовых связок.

Интересно, что последние полгода правительство и Центральный банк делают именно то, что хотят его оппоненты в промышленности. Сумма явных и неявных субсидий предприятиям достигает огромных величин. Эффект же этих усилий более чем скромный.

Стоит задуматься над тем, как конкретно государству содействовать стабилизации производства, и вы обнаруживаете, что арсенал инструментов беден, и применение каждого связано с риском. Внутренние же стимулы производства и инвестиций еще не заработали и не заработают, пока не будет остановлена инфляция. Стратегически для преодоления кризиса нужно первым делом решать эту задачу, а, подпитывая сегодня предприятия деньгами, мы только оттягиваем ее решение. Вот и приходится искать баланс стратегии и тактики, мирясь при этом с тем, что производство какое-то время еще будет снижаться. Замечу, это объективная проблема, с которой столкнется любое правительство.

Одна из острейших проблем - социальная защита населения в условиях кризиса, приостановка снижения жизненного уровня. Ясно, что решение ее зависит от производства, от наличия товарных ресурсов. Но еще от распределения. Одна альтернатива - помогать найти заработок тем, кто может трудиться, и поддерживать только тех, кто действительно в этом нуждается. Другой подход - поддержать всех, ибо все обнищали, дать гарантии, что жизненный уровень не будет снижаться ниже известного уровня.

Конечно, людям больше нравится второе. Но кто может дать подобные гарантии, где взять деньги, чтобы поддержать всех. Соглашусь с теми, кто предлагает хотя бы отчасти восстановить сбережения населения в Сбербанке, это важно и для будущих источников инвестиций. Однако должно быть ясно, что всякие шаги в этом направлении означают увеличение количества денег, усиление инфляции и, стало быть, опять же растягивание кризиса.

Еще одно предложение - замораживание цен на основные потребительские товары, приостановка либерализации. Что ж, с обыденной точки зрения подобная мера выглядит привлекательной: хорошо бы цены стали пониже, а товары доступней для бедных, но ответственные политики не могут так. Ведь твердые цены - это завтра же товарный дефицит, хуже, чем в прошлом декабре, недоступность продуктов прежде всего для бедных. Заморозка цен - худший, наименее эффективный метод их поддержки именно в силу его безадресности. Обычно его применение выгодно именно богатым.

Но это также и подрыв стимулов для производства товаров первой необходимости. Из того, что либерализация цен тоже не создает поначалу этих стимулов, вовсе не следует, что замораживание цен обеспечит сохранение объемов выпуска и продажи. Можно, конечно, платить дотации производителям и поддерживать цены на уровне ниже рыночных. Так и делают многие местные власти. Но это снова расходы бюджета, выгоды от них часто достаются отнюдь не тем, кому предназначаются. Например, сейчас производители животноводческой продукции получают дотации от государства, но они почти все достаются перерабатывающим предприятиям и торговле, которые пользуются монопольным положением и занижают закупочные цены.

Выходит, что все же самый эффективный способ поддержки нуждающихся - прямые адресные субсидии, продовольственные талоны, позволяющие покупать основные продукты по свободным ценам, но со скидкой.

Как мы видим, и в этом случае решение приходится искать в очень узких пределах: не допустить опасного уровня инфляции и при этом поделить деньги между помощью людям и производству.

Ради остановки инфляции предлагают одновременно заморозить и цены, и доходы. Я бы сказал так: на 2-3 месяца в отдельных отраслях и для предприятий-монополистов на подобные меры можно пойти. Действительно, процесс установления новых соотношений цен и издержек идет крайне неравномерно.

Предприятия-монополисты, отрасли, спрос на продукцию которых неэластичен по цене, выигрывают в этой гонке и становятся источником инфляции, издержек, чрезмерной дифференциации заработков. Их можно на время придержать, чтобы другие догнали, имея, однако, в виду, что первые потом постараются наверстать упущенное, а слишком длительное регулирование приведет к перегибу в другую сторону.

Если же говорить о подобной мере как общей и на продолжительный срок, то она не только не даст каких-либо полезных антикризисных результатов, возродит или усилит дефицит, подорвет еще больше стимулы труда, но, кроме того, остановит идущий сейчас процесс выравнивания ценовых пропорций, который нуждается лишь в локальном регулировании с целью его ускорения и ориентации.

Еще одна проблема - открытие экономики, либерализация внешнеэкономических связей. Здесь на первый взгляд остро противостоят либеральная и консервативная концепции. Первая говорит: максимум свободы, пусть иностранная конкуренция поможет победить отечественный монополизм и определить, какие из отраслей российской промышленности имеют перспективу на внутреннем и мировом рынках. Это кратчайший путь к повышению эффективности и оптимальной структурной перестройке. Конвертируемость рубля, его единый свободный курс позволяют поощрить экспорт, сократить импорт, свести с плюсом торговый баланс.

Вторая, консервативная, концепция утверждает нечто прямо противоположное: надо защитить отечественную промышленность, прикрыть ее высокими импортными тарифами, специальными завышенными курсами поддержать импорт материалов и комплектующих, необходимых для российских предприятий.

Реальность же такова, что приходится искать середину между этими концепциями, не придерживаясь ни одной из них. Необходимость платить по внешнему долгу заставляет правительство облагать пошлинами и налогами как экспортные, так и импортные операции. Разрыв внутренних и мировых цен принуждает "либералов" применять квоты и лицензии, ограничивать свободу торговли. Но попробовали бы консерваторы пойти в этом направлении дальше либералов, хотя это и трудно, то столкнулись бы с застоем внутри страны, с еще большим ухудшением платежного баланса. Короче, и здесь поле выбора крайне ограничено; варианты возникают скорей не на уровне политики, но конкретных решений, способных принести выигрыш за счет компетентности и изобретательности. И так во всем. Какую сферу ни возьми, выбор принципиальных решений чрезвычайно узок, а круг возможных негативных действий за рамками области допустимых решений огромен.

Как один из авторов Программы углубления экономических реформ, я не хотел бы превозносить ее достоинства, навязывая их общественности. Но одно хочу отметить: в ней достаточно корректно определены области допустимых мер по всем основным направлениям реформы. Именно поэтому она не содержит обещания быстрого подъема производства, приостановки инфляции и не требует никаких специальных антикризисных мер, кроме тех, которые должны составлять содержание трудной повседневной работы правительства, парламента, местных властей. Суета вокруг неотложных пожарных действий, которые чудодейственным образом изменили бы ход событий, остановили кризис, как бы нам всем этого ни хотелось, не может принести никакой пользы. А вот вред может быть, и немалый.

КОРРЕКЦИЯ КУРСА

То, что происходит сейчас вокруг разных экономических программ, меньше всего имеет отношение к экономике. Речь скорее идет о политических формулах, принятие которых способно повысить вес той или иной партии или коалиции, засвидетельствовать меру ее влияния, даже привести в министерские кресла. Кризис, невозможность его быстрого преодоления создают для такого рода игр благоприятную почву. Их участники могут быть убеждены в том, что они спасают Родину, но на деле их влияние на ход экономических процессов, происходящих ныне в России, минимально, если вовсе не равно нулю. Впрочем, если оно и может оказаться заметным, то лишь со знаком минус в случае безответственных и некомпетентных действий.

Так что же, никакой корректировки курса не нужно? Ведь уже и сам президент признал ее необходимость. Выскажу свое мнение: стратегический курс реформ правилен с точки зрения интересов, и его менять ни в коем случае нельзя. Напротив, решимость и последовательность в его проведении нужны тем более, чем больше нарастает естественное сопротивление среды. Работать нужно больше и лучше, а не мотаться из стороны в сторону.

Если же говорить о тактике, о гибком маневрировании, то, безусловно, корректировки необходимы. Более того, они уже практически под давлением обстоятельств осуществлены с весны-лета этого года и концептуально отражены в Программе углубления экономических реформ. Стоит прочитать ее внимательно, и там найдутся почти все идеи, на которых ныне настаивает Гражданский союз. Я бы сказал, что уже назревает необходимость в следующей корректировке, теперь уже во многом иначе направленной, поскольку вновь на первый план выходит антиинфляционная политика, дальнейшие меры по реформированию и либерализации финансовой сферы наряду с активной промышленной политикой, с отработкой конкретных высокоизбирательных механизмов поддержки и санации государственных предприятий в процессе их приватизации, с быстрым развитием системы социальной защиты.

По крупному я бы сказал так. К лету 1992 года закончился первый этап реформы, этап революционный и наиболее болезненный по последствиям для всего населения, всего народного хозяйства. Он не вполне завершен, поскольку не достигнута финансовая стабилизация, но важная часть работы выполнена, и дальше все равно придется действовать иными методами. На этом этапе правительство не могло рассчитывать на длительную поддержку каких-либо социальных слоев, ибо его политика поневоле ущемляла интересы всех, и опереться можно было лишь на престиж президента.

Теперь наступил второй этап. Революция в основном закончилась, и развертывается повседневная тяжелая созидательная работа, в том числе по приватизации, созданию многообразных рыночных институтов, которая уже невозможна без участия миллионов людей. Стало быть, курс нуждается в корректировке, прежде всего в том смысле, что реформы далее могут и должны опереться на широкую социальную базу. Правительство должно продемонстрировать, что оно меняет свою политику в этом плане, иначе оно не устоит. Парламент же и оппозиция также должны были бы понять, что смена правительства сегодня имела бы лишь ритуальный смысл: принести жертву на алтарь народного недовольства без всякой надежды на реальное улучшение положения вследствие этого. Напротив, еще один период реорганизаций и рассаживаний - просто недопустимая роскошь. Можно поменять одну-две фигуры, не более того. Да и новые фигуры, буде они заняли бы хоть все кресла, лавров не сыщут.

Через полгода их так же будут поносить, как сегодня Гайдара и его команду.

@@@
Кризис, реформы и демократия
Луна – 'объездной путь' к Марсу
Малые города спасет ослабление вертикали
Москва заправит малолитражки бесплатно
Наблюдения дарвиниста
Не только Черномырдин в России баянист
Нужны ли российской власти деньги

Об Узбекистане с пристрастием

@@

В Москве вышла в свет монография о крупнейшем государстве Центральной Азии

2001-03-23 / Алексей Всеволодович Малашенко - доктор исторических наук, Московский центр Карнеги.



На Востоке ничего не делается быстро. В том числе в политике. Торопливость там чревата непредсказуемыми, чаще печальными, чем счастливыми последствиями. Там трудно даются реформы. Там правит Традиция. Бороться с ней бессмысленно и опасно.

После распада СССР руководители новорожденных государств подверглись искушению, отказавшись от устоявшихся стереотипов, идти на чрезвычайные меры, принимать молниеносные решения. В той революционной ситуации осторожность в делах и мыслях казалась символом застоя, в омут засосавшего великую страну.

Скоропалительность дорого обошлась и государствам, и людям.

Среди тех, кто пытался "притормозить" слишком поспешный ход истории, был президент Узбекистана Каримов.

Ислам Каримов избалован вниманием журналистов, ему посвящено множество научных публикаций. Он, по выражению автора только что вышедшей в московском издательстве "Вагриус" книги "Узбекистан на историческом повороте" Леонида Левитина, "знаковая фигура для постсоветского Узбекистана". Его можно признать таковой для всей Центральной Азии, а в известном смысле для всего постсоветского пространства. Почему? Во-первых, потому, что Узбекистан оказался в центре региональной политики, а во-вторых, сравнительно удачным примером строительства национальной государственности. Разумеется, не все будут согласны со вторым пунктом данного утверждения. Однако все познается в сравнении, а с этой точки зрения нельзя не признать, что Каримову долго удавалось обходить острые подводные камни транзитарного периода.

Можно понять пафос книги, автор которой честно снабдил ее название "припиской" - "критические заметки сторонника президента Каримова". Да, хвалить Узбекистан означает хвалить его президента. А это не так уж и просто. Ведь его страна находится "на историческом повороте", и хотя поворачивается она плавно, без особых толчков, все равно до полного завершения ее маневра далеко.

Книга Левитина посвящена этому повороту, которой выписан в ней с самых разных сторон - экономической, социальной, политической, в контексте межэтнических отношений, в плане формирования внешней стратегии.

Особенностью методологии автора является то, что, с одной стороны, он справедливо подчеркивает стремление узбекского руководства не порывать с традицией, с "алгоритмами национальной истории", а с другой - достаточно уместно соотносит ее с историческим опытом других государств и политиков.

В книге немало сказано о перспективах использования традиции, а также о том, каким образом это уже делается нынешним режимом. "Сверхзадачей" Конституции Узбекистана автор полагает отражение в ней "цивилизационных особенностей" страны. Впрочем, он тут же напоминает, что "вне Конституции остались демократические традиции узбекского народа", в частности обращение к такому институту, как махалля. Замечу, однако, что если роль махалли не отмечена на конституционном уровне, то в практической жизни значение махалли уже давно, еще до распада СССР, признано.

Однако, как только что говорилось, не традицией единой жив современн ый Узбекистан. В книге упомянуты реформаторский курс президента США Франклина Рузвельта, стратегия стран Юго-Восточной Азии, опыт Скандинавии. К этому можно добавить интерес к турецкой и особенно китайской моделям. Однако Каримов не склонен их имитировать (хотя первоначально соблазн пойти по этому пути был у всех центральноазиатских руководителей). В основе узбекской стратегии лежит синтез своего и чужого. В итоге постепенно формируется нечто, подчас действительно оригинальное и вместе с тем продуктивное. Словом, частный опыт политического и экономического строительства Узбекистана оказывается элементом общемирового опыта, который, возможно, звучит парадоксом - может пригодиться еще кому-то, может быть, и из числа бывших советских республик.

Но вот с чем нельзя согласиться, так это с оценкой Левитиным Узбекистана как "самодостаточной страны". Думается, таких стран в принципе нет и быть не может. Когда-то мотив самодостаточности СССР присутствовал в официальной советской идеологии. Стратегия же Узбекистана строится не на пресловутой самодостаточности, но, напротив, на стремлении быстрее войти в мировое сообщество.

Непростой сюжет для "критических заметок сторонника президента" - демократические процессы в Узбекистане и роль оппозиции.

Демократическая перспектива в ее европейском, я бы даже сказал в "еврохристианском", исполнении, у Узбекистана вряд получится. Это аксиома, которую во второй половине 90-х сумели уразуметь даже самые бескомпромиссные сторонники западной модели. "Как в Швеции", в Узбекистане не будет. Здесь действительно иные традиции взаимоотношений индивида и власти, иные приоритеты формирования политической системы. Возможно, когда-нибудь, через сотню-другую поколений, ситуация там и будет принципиально иной. Но об этом будет написана другая книга.

А пока Левитин пишет, что, "конечно же, в стране авторитарный режим". И продолжает "посттоталитарный, но тем не менее авторитарный". И в режиме этом президент наделен широким кругом полномочий как глава государства и как глава исполнительной власти. Есть столь любезная нынешнему руководству России "вертикаль власти". И вертикаль эта более чем внушительная. Именно она обеспечивает и политическую стабильность в обществе, и постепенность реформ. Без нее общество может впасть в хаос. Между прочим, при всех издержках авторитаризм рассматривался и рассматривается многими столпами политической науки (взять того же Жозефа де Местра или Освальда Шпенглера) как нечто объективно-полезное и даже неизбежное при переходном периоде.

Однако является ли такой режим единственным гарантом развития страны, социального благополучия ее граждан? Не будем забывать, что проводимая в интересах людей в широком смысле слова Реформа требует особого климата - большей социальной мобильности населения, большей степени открытости общества, соответствующих институтов и кадров. Когда же реформа проводится сверху, то возникает сложнейший вопрос о готовности к ней стоящего под Каримовым государственного аппарата.

Уместно вспомнить, что обществу в Узбекистане, в других странах Центральной Азии присуща клиентельная зависимость, основанная на клановых, региональных, этнических связях (а России это не присуще? - А.М.). Можно, как делают некоторые, обвинять в этом советскую систему, при которой, несмотря на коммунистическую идеологию, эти отношения вовсю процветали. Но Левитин пишет о "понимании" клиентельных отношений и непотизма традиционным обществом - "это явление не отвергается народной моралью, а воспринимается как нечто само собой разумеющееся". Это ведь тоже традиция. И кстати, тоже способствующая стабильности. Однако при ее гипертрофии - а опасность этого существует - она легко оборачивается депрофессионализацией чиновничества, административной стагнацией, которую Узбекистан не может себе позволить.

Одно из средств, чтобы переломить эту ситуацию, - создание особого мобильного слоя чиновников, заинтересованных в проведении реформ. "Определенный уровень рациональной бюрократии, - замечает Левитин, - есть необходимое условие модернизации". С ним нельзя не согласиться. Хотелось бы верить, что такая разновидность здравомыслящей бюрократии уже формируется в лоне узбекистанской государственной администрации. Назовем их условно "младоузбеки". Именно этот слой чиновников, если ему удастся сформироваться, станет двигателем последующих реформ.

Но не единым чиновничеством жива политическая ситуация. Есть еще и оппозиция, существующая для того, чтобы "не дремали авторитарные караси". Ей в книге уделено много места. И совершенно справедливо. Потому что при каримовском варианте авторитаризма оппозиция, пусть даже "умеренная", может, должна быть востребована. "Модернизация в Узбекистане, - отмечает исследователь, - не может набрать необходимые обороты без участия оппозиции, как силы, способствующей принятию стратегических решений и их реализации".

Левитин в принципе разделяет мнение президента о наличии в стране трех видов оппозиции - номенклатурной, национал-демократической и исламской, а также то, что лидеры оппозиции "не выдвигают конструктивных альтернатив проводимому властью курсу". Первая реакция - немедленно оспорить это утверждение. Однако если поразмышлять, то можно прийти к выводу, что альтернативы, например, "номенклатурной оппозиции", сводятся, по существу, к стремлению принять более действенное участие в разделе властного пирога.

Не столь однозначно обстоит дело с национал-демократами. Очевидно, что "первая волна" нацдемократов, особенно это касается "Бирлика", в начале 90-х всерьез верили в скорую демократизацию общества, в возможности его хотя бы частичной адаптации к европейской политической традиции. Были в этом и искренность, и мягкий интеллигентский авантюризм. Они в самом деле верили в такого рода перспективу. Но общество не было готово к восприятию тех форм демократии, которые ему предлагались. Тем более что ее компрометация на постсоветском пространстве шла полным ходом - "шоковая терапия", расстрел Госдумы в России в 1993 г., этнополитические конфликты и т.д.

Проще всего списать неудачи узбекских национал-демократов на авторитарный режим. Однако при этом следует помнить о главном - отсутствие у национальной демократии широкой социальной основы, неадекватность ее установкам местной политической культуры. Эффективность действия национал-демократической оппозиции была незначительной, а сама она в принципе обречена.

Куда решительнее выступала и выступает исламская оппозиция, на стороне которой "симпатии определенной части маргинальной люмпенизированной молодежи...". Исламская оппозиция в книге характеризуется как непримиримая, как "терроризм под зеленым флагом". Такое видение, хотя и разделяемое многими специалистами и политиками, в том числе в России, не полностью характеризует это движение противников Каримова. Во всяком случае, именно исламисты по сравнению с другими оппозиционными направлениями обладают сравнительно широкой социальной базой, и именно они способны открыто противостоять нынешнему политическому истэблишменту, предлагая свою привлекательную для части населения альтернативу.

@@@
Об Узбекистане с пристрастием
Патриотизм и способы его обсуждения
Планета выходит из-под контроля
Профессорская авторская
Рукотворная гравитация
Свой среди олигархов
Со скачек - на герб государства

Спасибо, Пушкин!

@@

Попробуем прожить год без нашего всего

2008-09-12 / Игорь Яркевич







Россия уже привыкла к этому памятнику. И он к России привык.

Фото Александра Шалгина (НГ-фото)

Над Россией тяжело. Над Россией летает дух русских писателей. Поэтому и тяжело. Раньше было тяжелее: раньше дух летал активнее. Но и сейчас он все еще летает и поэтому все равно тяжело.

Мы живем в стране недоделанных культурных революций. Их уже было достаточно. И каждая культурная революция оставляет после себя только вопросы. Она дает такие сомнительные результаты, которые требуют немедленного продолжения культурной революции. Сбрасывание Пушкина с парохода современности – необходимое условие любой русской культурной практики, более или менее соотносящей себя с современностью. Без ультиматума «Сбросить Пушкина» русская культурная революция может считаться несостоявшейся.

Пушкин устоял. Все русские пароходы современности так его и не сбросили. Пароходы современности так и не смогли расстаться с Пушкиным. Пароходы пощадили Пушкина, но Пушкин не пощадил пароходы. Пароходы потонули под тяжестью Пушкина. Пушкин потопил модернизм, авангардизм и соцреализм. Постмодернизм Пушкин потопил тоже. И не потому, что Пушкин имел что-то конкретно против постмодернизма. Пушкин, наверное, все-таки за постмодернизм. Пушкин потопил пароход постмодернизма больше на всякий случай или просто по привычке. Если топить – то топить все без исключения. В том числе и постмодернизм.

@@@
Спасибо, Пушкин!
Тающие миражи
Тендер не объявлен из-за войны в Ираке
ХАМАС объявил о своей победе
Церковь канонизировала последнего царя
Чтобы правильно задать вопрос, надо знать большую часть ответа